31 Янв

ИНТЕРВЬЮ: “Я даже не представлял, что такие пытки бывают”, – режиссер фильма о Сенцове Аскольд Куров

Журналист, прощаясь в конце интервью с украинским кинорежиссером после премьеры его фильма, говорит: “Интересно, что вы ответите на мой вопрос через 20 лет”. Невинная фраза теперь звучит зловеще, потому что кинорежиссер приговорен к двадцати годам лагерей и отбывает срок в Сибири.

ROS_trailer_thubmnail

Фрагментом интервью с этим зловещим пророчеством начинается документальная лента “Процесс. Российское государство против Олега Сенцова”. Режиссер Аскольд Куров два года работал над фильмом о том, как после аннексии Крыма российские спецслужбы схватили, обвинили в терроризме и судили его коллегу Олега Сенцова. Название фильма напоминает о романе Кафки – Аскольд Куров уверен, что дело Сенцова полностью сфабриковано: нет никаких доказательство того, что Олег возглавлял террористическую организацию в Крыму.

Не признает вины и сам Сенцов. На суде, проходившем в Ростове, он говорил, что подвергался пыткам при задержании. О том, как сотрудники ФСБ выбивали признательные показания, рассказывал и главный свидетель обвинения Геннадий Афанасьев. Он признался, что оговорил Сенцова под пытками, однако суд это заявление проигнорировал. «Большое предательство начинается иногда с маленькой такой трусости… Когда тебе надевают мешок на голову, немножко бьют, и через полчаса ты уже готов отречься от всех своих убеждений, оговорить себя в чем угодно, оговорить других людей, только чтобы перестали бить. Я не знаю, чего могут стоить твои убеждения, если ты не готов за них пострадать или умереть…», говорил в последнем слове на ростовском процессе Олег Сенцов.

Звучат в фильме и знаменитые слова Олега Сенцова, прозвучавшие в зале суда: “Срок ​ 20 лет ​ мне не страшен. Я знаю, что эпоха правления кровавого карлика в вашей стране закончится раньше”.

11 февраля на Берлинском кинофестивале состоится мировая премьера “Процесса”. Специальный показ организован совместно с добивающейся освобождения Олега Сенцова Европейской киноакадемией, которой исполняется 30 лет.

Российское присутствие на Берлинале-2017 весьма скромное, да и “Процесс” хоть и снят российским режиссером, сделан в чешско-польско-эстонской копродукции: в сегодняшней Москве спонсировать фильм о сфабрикованном ФСБ политическом деле никто не отважился.

В последние дни, оставшиеся до открытия Берлинале, Аскольд Куров завершает работу над лентой. Посмотрев рабочую версию “Процесса”, я попросил режиссера рассказать о том, как он снимал этот фильм.

AE3F9016-1F54-474D-B2D7-C7D73A1D03BF_w610_r0_s

– Наверное, можно сказать, что “Процесс” – это история о злом роке, когда из-за стечения обстоятельств, фантазии провинциального следователя человека затягивает в мясорубку, и его оттуда уже ничто не может вытащить, ни протесты, ни международная кампания…

– Да, это машина абсурда, которая действует по совершенно непонятной обычному человеку логике. Она действительно как рок, который невозможно победить. Да, фильм в том числе и об этом.

– Трудно было снимать? Наблюдали за вами, мешали?

– Нет, ничего такого не было. Трудно было потом организовать и правильно сбалансировать в композицию, потому что хотелось рассказать сразу о многом – и об Олеге как о человеке и режиссере, и о его близких, и о самом этом деле и процессе, и о контексте, в котором все это происходит. Это было, наверное, самое сложное.

– Не только Олег – герой фильма, но и его родные: в первую очередь, его двоюродная сестра Наталья Каплан, которая возглавила борьбу за его освобождение. При этом родная сестра Галина фактически от Олега отреклась, потому что ее муж и сын – сотрудники ФСБ, сама она, что называется, “крымнашистка”, и муж давал показания против Сенцова. Тут такая семейная трагедия помимо всего прочего.

– Да, это очень похоже на трагедию времен сталинских репрессий. Я не знаю, “крымнашистка” ли она, но понимаю, что она в сложной ситуации, между двух огней. Но это правда, что она Олега никак не поддерживает и обвиняет в сложившейся ситуации. Наталья Каплан, двоюродная сестра Олега, взяла на себя все обязанности по организации и адвокатской помощи, и акций поддержки.

– Она бесстрашный человек, и это видно в фильме. Но такое впечатление, что ей почти никто не помогает.

куров

– Конечно, у нее есть друзья и знакомые, и друзья Олега, которые очень помогают, кинематографисты, которые поддерживают, Европейская киноакадемия. Есть люди, которые готовы оказать поддержку. Но все равно основная нагрузка в тот момент, конечно, легла на ее плечи.

– У Олега двое детей, сын страдает аутизмом, живут они с его матерью, судя по фильму, в довольно стесненных обстоятельствах, в Крыму. Я не знаю, преследуют ли их там, наверняка вокруг них такая зона отчуждения…

– Насколько я знаю, никаких проблем и преследований в Крыму у них нет, и вообще есть какое-то негласное правило у спецслужб – не трогать родственников и близких. Тем более что действительно муж и сын родной сестры Олега – сами сотрудники ФСБ. И на самом деле нет такого бедственного положения. Дети живут по большей части с родной сестрой Олега, с Галей. Притом что она самого Олега не поддерживает, но дети есть дети, поэтому она полностью взяла на себя заботу о них.

– Приговор был известен еще до начала процесса, уже на стадии следствия объявили Олегу, что будет 20 лет, но при этом на судебном процессе тщательно соблюдались формальности, вплоть до абсурда: спрашивают русскоязычных подсудимых, не нужен ли им русский переводчик, например. В сталинские времена тоже иногда нечто подобное бывало.

– Да, и на протяжении всего процесса, особенно в Ростове, они были предельно вежливы, корректны, соблюдали все протоколы, но при этом было полное ощущение, что это какой-то театр, судьи просто играют роли по заранее написанному сценарию, сам суд – это такие декорации. При всей абсурдности обвинения и при том, что не было представлено ни одного хоть сколько-нибудь серьезного доказательства вины Олега или Александра Кольченко, было ощущение, что это такой театр. Да, и в сталинские времена, видимо, это было важно. Я думал о том, что в какой-то момент вернулись судейские мантии в советские суды, видимо, для того чтобы подчеркнуть легитимность, преемственность с римским правом или еще с чем-то. Здесь это тоже очень важно, что формально похоже на правосудие.

– Вы весь процесс в Ростове снимали?

– Да, я полностью снимал процесс. Конечно, не было возможности снимать всё непосредственно в зале суда, но заседания транслировались на мониторы в коридор и большая часть материалов снята именно с этих мониторов.

04A12AF1-22D0-4005-8314-9A1D696D72DD_w610_r0_s

– Какие эпизоды судебного процесса показались вам самыми впечатляющими?

– Конечно, признание Афанасьева. Геннадий Афанасьев – один из двух основных свидетелей, который давал показания против Олега, вдруг в суде, когда все готовились, что он подтвердит показания, сделал заявления о том, что эти показания в ходе следствия были им даны по принуждению, под пытками, он от них отказывается. Тогда это было потрясение, было видно, как ему страшно, что он приготовился к самому худшему для него. Это действительно могло означать все что угодно, вплоть до физического устранения каким-то способом. Действительно он очень рисковал, и поэтому это волнение передалось всем тогда в зале. Конечно, это не имело последствий, никто не проводил расследование по поводу пыток. Но тем не менее, это был, наверное, самый сильный момент.

– Пыткам подвергались все задержанные, и Сенцов тоже. Всех жестоко избивали сразу после задержания в Крыму.

– Про избиения Олег заявил с самого начала, про то, что его избивали, про то, что его душили пластиковым пакетом. Но в Ростове мы услышали показания Афанасьева с описанием этих пыток – ему надевали на голову противогаз, сжимали, он начинал задыхаться, опрыскивали какой-то жидкостью, от которой начиналась рвота, этой рвотой прямо в противогазе захлебывался. Или пристегивали электрические провода и пускали электрический ток, в том числе через гениталии… Просто волосы на голове вставали дыбом. Я даже не представлял, что такие пытки бывают. Это действительно страшно. Я не знаю, кто бы мог это выдержать, кто бы не сломался, кто бы не оговорил под такими пытками себя или других.

– Какие еще были важные эпизоды на процессе?

– Это последнее слово Олега и вообще речи Олега. Видно было, что он к ним готовился, все продумывал, и это было, конечно, не столько обращение к суду, сколько к зрителям, к тем, кто хотел от первого лица услышать, что он об этом думает. Его призыв не бояться на многих произвел впечатление. В Ростове после его последнего слова через несколько дней я увидел девушку, активистку, которая пришла на суд в майке с цитатой из Сенцова “Зачем растить новое поколение рабов”. Действительно его речи разошлись на цитаты.

7B10C573-3655-46FF-AA0D-4AF4F51681CF_cx0_cy6_cw0_w987_r1_s_r1

– Он обаятельный человек – это видно в фильме, и человек бесстрашный: как он держится в клетке на процессе, никаких следов уныния…

– Действительно он человек очень смелый и сильный. Но все равно он прошел через многое, и через страх, этот страх виден в некоторых кадрах. Первые дни после задержания, оперативная съемка ФСБ, видно, что он это преодолевает. Конечно, были у него депрессии. В суде, по крайней мере, он не подавал виду и казался намного более свободным человеком, чем мы, которые находились по ту сторону этой клетки из стекла.

– В фильме вы пытаетесь разобраться в обстоятельствах дела. Планировались ли какие-то серьезные теракты, и кто их планировал? Потому что ФСБ заявляла, что собирались взорвать мосты, железнодорожные пути, как в 1937 году чуть ли не тоннель от Бомбея до Лондона прорыть. Что было на самом деле?

– Было два поджога (в первом случае – офис “Единой России”, во втором – Русская община Крыма), которые были сделаны разными людьми, но в обоих эпизодах участвовал Алексей Чирний, один из осужденных по этому делу. Вообще-то это не терроризм, в нормальном случае суд бы рассмотрел это как хулиганство.

– Никто не пострадал, и ущерба серьезного не было…

– Там копеечный ущерб, поскольку там охрана, эти поджоги были потушены буквально в течение пары минут. Алексей Чирний сказал, что этого недостаточно, нужно устраивать какие-то шумные акции, он стал планировать взрывы памятника Ленину на железнодорожном вокзале и мемориала Вечного огня в Симферополе. За этим он обратился к своему старому знакомому, студенту-химику местного университета Александру Пирогову с тем, чтобы он изготовил ему два взрывных устройства. Пирогов пошел сначала к Самообороне, его перенаправили в ФСБ. Он пришел в ФСБ, написал заявление, в котором рассказал об этой просьбе Чирния. ФСБ его проинструктировали, снабдили скрытой камерой с микрофоном, на следующую встречу с Чирнием он пошел со скрытой камерой, записал полностью их разговор, передал в ФСБ. ФСБ сами изготовили муляжи этих взрывных устройств, какие-то канистры, начиненные поваренной солью. Когда Чирний их забирал, его задержали. Нигде не было сказано ни в новостях, ни в пресс-релизе ФСБ о том, что это муляжи. ФСБ попыталась из этого сделать большое дело о террористической группе, хотя ни в этой оперативной съемке на скрытую камеру, ни где-либо ранее ни Сенцов, ни Кольченко, ни Афанасьев никак не упоминались, а напротив, Алексей Чирний заявлял, что это его собственный проект. Видимо, было недостаточно просто поймать не очень адекватного человека, а нужно было создать большое громкое дело о целой террористической группе, мало того, связанной еще с “Правым сектором”, руководство которого находится в Киеве, – это участники Майдана, чуть ли не правительство Украины. Решили назначать остальных участников и руководителя. Олег заявил в самом начале, что после пыток, после того, как он отказался признаться, что имеет хоть какое-то отношение к этим готовящимся взрывам, ему было сказано: тогда ты станешь руководителем этого сообщества и сядешь на 20 лет. Так и произошло. Никаких абсолютно доказательств его участия и причастности к этому нет.

– Есть одна важная деталь, что у него не нашли на обыске абсолютно ничего, а потом во второй раз вдруг обнаружили пистолет, завернутый в киногазету.

– Действительно при первом обыске, который проводился в присутствии Олега, не нашли ничего криминального. Они пытались изъять все, что попадалось под руку, в том числе диски с фильмом “Обыкновенный фашизм”, который якобы свидетельствует о принадлежности Олега к “Правому сектору”. Изъяли даже сценарий фильма “Носорог”, поскольку фильм про бандитов, там упоминается какое-то оружие, они увидели, что это может тоже как-то указывать на его причастность. Никаких вещественных доказательств не было. Второй раз, когда обыск проводился без Олега, нашли пистолет Макарова и гранату, завернутые в газету Cinemotion о киноиндустрии. Как Олег сказал на процессе: “Они могли бы завернуть в постер моего фильма, чтобы уже никаких сомнений не осталось в том, что это принадлежит мне”.

– Сейчас Сенцов в Сибири. Что известно об условиях содержания?

– Он находится в Якутске, видится только с адвокатом и с родственниками. Дмитрий Динзе был у него в конце прошлого года. Там, конечно, тяжелые климатические условия, очень холодно, доходит до минус 50. Но в целом никакого прессинга он не испытывает. Олег написал за это время уже пять сценариев для кинофильмов. Он не унывает, не отчаивается, продолжает работать, думать и надеяться. Мы тоже надеемся на то, что он скоро может выйти и продолжить.

– О съемках вашего фильма он знает? Слышал о том, что премьера будет на Берлинале?

– Да, он знает с самого начала о съемках фильма. Я у него через адвоката просил разрешения, чтобы встретиться с его родными, детьми. Он знает о возможном Берлинале, потому что когда к нему ездил адвокат, я ему сообщил, что мы ждем ответа, надеемся, что премьера состоится там. Возможно, он уже общался с Натальей Каплан в последние дни и знает о том, что премьера точно состоится в Берлине.

– Как вы думаете, почему его не отпускают? Когда Савченко меняли, были слухи, что готов уже обмен. Известно вам – что сорвалось?

– Нет, совершенно ничего не известно. Да, слухи постоянно возникают. Говорится каждый раз об очень скором освобождении, или обмене, или экстрадиции, но все заканчивается ничем. Действительно было странно после того, как обменяли Савченко, после того, как обменяли Геннадия Афанасьева, – слава богу, казалось, что вот уже скоро. Но, видимо, его и Кольченко просто держат для какого-то ценного обмена, может быть, не на российских пленных, а на какие-то послабления санкций или просто улучшение имиджа при удобном случае. В данный момент он, я думаю, является разменной монетой.

– Очевидно, что решение зависит от одного человека, и без санкции Путина ничего тут сделать будет невозможно.

– Да, поэтому Сокуров так и умоляет Путина, есть в фильме этот эпизод, просит поступить его по-христиански и по-русски, но он ему отвечает, что все решает суд, хотя это не так.

– И видно, как Путину не нравится этот разговор.

– Конечно, не нравится. Я думаю, что он достаточно часто слышит (из российских кинематографистов вряд ли кто-то, кроме Сокурова, отважится и просто имеет возможность задать такой вопрос), но наверняка где-то этот вопрос постоянно поднимается, и не первый раз.

– Последний вопрос, который мог бы быть первым: почему вы решили снимать этот фильм?

– Так получилось, что я с Олегом познакомился шесть лет назад – это был 2011 год, я тогда снимал свой первый фильм, и Олег снял фильм, он где-то в интернете увидел мой фильм, нашел меня в “Фейсбуке”, сам написал, мы так с ним познакомились, стали переписываться, а потом уже встретились первый и единственный раз в Москве, когда он приехал на премьеру “Гамера”. Дальше мы общались по переписке, второй раз увиделись, когда Олег был уже в суде. На первый суд я пошел как его знакомый, чтобы его поддержать, потом понял, что единственное, что могу я могу делать в этой ситуации, – снимать об этом кино.

Текст: Дмитрий Волчек

Опубликовано Радио Свобода 28 января 2017
24 Окт

У Варшаві на кінофестивалі відбулася акція на підтримку Сенцова

На кінофестивалі українського кіно у Варшаві відбулася акція на підтримку українського політичного в’язня, що утримується в РФ, Олега Сенцова.

14724411_1795287064045511_683103528948023466_n

Про це повідомив екс-в’язень, друг Сенцова Генадій Афанасьєв.

«Звільніть Олега Сєнцова! Акція на підтримку українського кінорежисера на фестивалі українського кіно, що стартував 20 жовтня в Варшаві», — написав він у facebook.

Незаконно засудженого в Росії українця Олега Сенцова помістили у штрафний ізолятор колонії.

Сенцов був засуджений до 20 років колонії, Кольченко – до 10 років позбавлення волі.

У березні 2016 Росія офіційно визнала українське громадянство Сенцова і Кольченка. Таким чином, була усунена правова невизначеність щодо їхньої громадянської належності.

Міністерство юстиції України ініціюватиме нові санкції проти Росії через Сенцова і Кольченка.

Опубліковано 22 жовтня 2016 Hromadske.ua
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
02 Сен

Бывший политзаключенный Геннадий Афанасьев рассказал о пребывании в Лефортово

Находясь в следственном изоляторе «Лефортово» в Москве, я пытался выработать для себя более или менее четкий план на день, чтобы не тратить свое время. Ставил по минимуму определенные задачи, которые я должен был успеть сделать. Записывал их на листочек и крепил его на самое видное место для себя.

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Если не считать бытовых дел вроде стирки и уборки, то в основном я читал. Я прочитал более 450 книг за время содержания в русском плену, что действительно дало мне хорошее образование. Почему так много? Раз в десять дней есть только две книги – вот и все развлечения. Две книги на десять дней ‒ это все, что у тебя есть. Начинал с фантастики, после переходил на классическую литературу, а в конце читал только образовательные книги. Например, «Курс социологии», «Курс экономической теории», «Курс банковского дела»… У меня было в планах учить несколько стихов в день. Для этого брал в библиотеке книги разных поэтов и тратил целые дни на переписывание их в тетради. Также изучал хотя бы одну страницу по иностранному языку. Занимался спортом около двух часов в день, в основном на прогулке. Но спорт в тюрьме ‒ это совсем отдельная тема, имеющая множество тонкостей.

Однако все это ‒ лишь спасение от дурных мыслей, которые преследовали постоянно. Спасение от невероятного давления, которое оказывалось непрерывно, а также некое условное разделение недель, что психологически ускоряло течение времени в неволе. Этот опыт Лефортово, наверное, пригодился бы при подготовке длительных космических экспедиций. Можно было бы прилично сэкономить на научных экспериментах. Вот с удовольствием дам советы тем первым марсианским колонистам. Смешно, но смех над трудностями ‒ тоже способ уйти от реалий в русском плену.

Жизнь в Лефортово была своего рода шоу «За стеклом». Охранники без устали наблюдали за всем происходящим в камере. Разница с телевидением в том, что зрители принимают непосредственное участие в жизни своих подопечных, направляют и даже помогают им. Камеры были двойные, как каменные мешки, и в каждой велось видеонаблюдение. В специальном пункте находился большой пульт. Там всегда находилось пять или шесть тюремщиков, которые смотрели в экраны компьютеров и следили за микрофонами, потому что каждая камера оборудована еще и устройствами прослушивания. На продоле – так мы называли коридор – ходили конвоиры, которые заглядывали в глазок. Специально для них были постелены ковры, и совершенно не было возможности услышать их, когда они заглядывали к тебе в камеру. Это и было все мое пространство. На прогулках никто не разговаривал, межкамерной связи не было ‒ абсолютная тишина. Вакуум…

Мой год и четыре месяца в абсолютной тишине.

Сидели мы по двое, но соседей меняли раз в несколько месяцев. Вот неделю посидишь, только привыкнешь к человеку, к обстановке ‒ и говорят: «Собирай свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Поэтому через год-два сиденья можно познакомиться с двумя десятками людей. Вблизи увидеть бывших соседей я имел возможность только в автозаке, когда арестантов развозили по судам.

Кстати, этот момент ‒ отдельная история. Когда арестантов выводили, конвоиры выдавали трескающие звуки, сжимая в руке металлический кругляш с мембраной, предупреждая: «Ведем государственного преступника!» Если такой мембраны не было, они стучали по полым трубам ‒ обрезки таких труб прикреплены по стенам у каждой двери вдоль коридоров. Они устраиваются для сброса туда ключей от камер на случай бунта. Из тех труб эти ключи невозможно достать. На пути следования также деревянные кладовые-мешки, в которые, в случае появления встречного арестанта, тебя заталкивают.

Большинство людей, которые со мной сидели, очевидно сотрудничали с ФСБ. Они задавали мне разные вопросы, всегда начиная с того: «Расскажи пожалуйста что там на самом деле было в Крыму? Что творилось на площади?» Затем продолжали: «За тебя никто никогда не впишется. И ты гражданин России. Тебе надо только беречь свою жизнь, интересоваться только своими собственными интересами, сотрудничать с ФСБ, пойти и поговорить с ними». Таки вещи постоянно предлагали. Например, «Тебя устроят в National Geographic, ты фотограф, вот и будешь путешествовать и фотографировать для ФСБ все, что необходимо». Таких людей отличаешь не сразу. И как реагировать на это, не знаешь. Все приходилось изучать на собственных ошибках, потому что никто ничего не мог посоветовать. Потому что никто ничего не знал о тюремной жизни.

Люди, которые попадают в другие следственные изоляторы, быстро учатся, что делать в различных ситуациях, и с другими заключенными, и со следователями. Им советуют более опытные арестанты. Те, кто уже сидели в тюрьме и изучил все правила поведения в этом замкнутом обществе, знают, как, когда и к кому применять необходимые действия и решения.

Люди, которые сидят в СИЗО ФСБ, не знают о злодейской жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги» ‒ канаты, которые спускаются и забрасываются между различными этажами, которые можно использовать «как почту». Что можна «переписываться» и через канализацию. Что люди могут передавать друг другу сообщения в «малявы», в которых вершится судьба. Они не знают, что межкамерная связь считается у арестантов святой. В Лефортово они сидят год в бетонной коробке, словно и не попадали в тюрьму. Но это создает серьезную угрозу для их дальнейшей жизни, потому что люди, которые попадают в исправительную колонию, уже имеют значительный опыт жизни заключенного и именно они могут воспользоваться каждой твоей ошибкой, которую ты непременно сделаешь в этих незнакомых тебе условиях.

Знаете, у меня и мысли не было никогда о том, чтобы «стать террористом», поэтому такое обвинение и заключение меня ужасало и подавляло. Я был совсем не готов. В своей жизни я мечтал, что женюсь и заведу детей. Буду искренне работать и заботиться о родителях. Мне хотелось воплотить в жизнь много планов. Когда внезапно я все потерял. Россия отобрала у меня все…

Текст: Геннадий Афанасьев

Опубликовано Крым Реалии 1 сентября 2016
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
26 Авг

На акции солидарности с Сенцовым и Кольченко огласили обвинительное заключение российским властям

В день годовщины вынесения приговора Олегу Сенцову и Алексанру Кольченко в Киеве состоялась акция солидарности с политзаключенными. Акция проходила на Почтовой площади у Речного вокзала и собрала около сотни участниц и участников. Активистки и активисты огласили обвинительное заключение тем, кто причастен к тюремному заключению Сенцова и Кольченко

DSC_0108

Кинорежиссер Олег Сенцов и анархист Александр Кольченко уже два года находятся в российской неволе по сфабрикованному делу о «терроризме». 25 августа 2015 года российским судом был вынесен приговор, согласно которому Сенцову присудили 20 лет лишения свободы в исправительной колонии строгого режима, а Кольченко – 10 лет.

Организаторы акции призвали собравшихся выразить солидарность с людьми, которых подвергли преследованиям за проукраинские взгляды, гражданскую позицию и стремление к свободе в оккупированном Россией Крыму. На акцию активисты принесли фотографии российских чиновников, которых считают причастными к сфабрикованному делу. В конце мероприятия портреты заклеили лентами с надписью «Виновен».

DSC_0118

Среди них: президент России Владимир Путин, глава ФСБ Александр Бортников, подконтрольный России прокурор Крыма Наталья Поклонская, судьи Северо-Кавказского окружного военного суда, следователи и прокуроры по делу.

DSC_0023

Активисты зачитали обвинительное заключение тем, кто причастен к тюремному заключению Сенцова и Кольченко. Полный текст приводим ниже:

«Обвинительное заключение

по обвинению Путина Владимира Владимировича, Поклонской Наталии Владимировны, Бортникова Александра Васильевича , Корсакова Вячеслава Алексеевича, Коробенко Эдуарда Васильевича, Михайлюка Сергея Аркадьевича, Гриня Виктора Яковлевича, Бурдина Артема Алексеевича и Ткаченко Олега Владимировича в совершении преступлений, предусмотренных статьями 121, 255, 258, 258.5 , 383, 437, 146, 147 и 127 Уголовного кодекса Украины.

Перечисленные лица совершили особо тяжкие преступления при следующих обстоятельствах.

Украина по Конституции Украины является суверенным и независимым государством. Суверенитет Украины распространяется на всю ее территорию, которая в пределах существующей границы является целостной и неприкосновенной. Пребывание на территории Украины подразделений вооруженных сил других государств с нарушением процедуры, определенной Конституцией и законами Украины, Гаагской конвенции 1907 года, IV Женевской конвенции в 1949 году, а также вопреки Меморандуму о гарантиях безопасности в связи с присоединением Украины к Договору о нераспространении ядерного оружия 1994 года, Договора о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Украиной и Российской Федерацией 1997 г. и другим международно-правовым актам является оккупацией части территории суверенного государства Украина и международным противоправным деянием.

27 февраля 2014 началось вооруженная интервенция Российской Федерации на территорию Украины: вооруженные диверсионные группы прибыли в Автономную Республику Крым, начали окружать и блокировать воинские части Вооруженных сил Украины, захватывать административные здания. 16 марта состоялся нелегитимный так называемый “референдум о статусе Крыма”, который не признала ни одна из цивилизованных стран мира. Так называемый “референдум” был проведен с помощью российских войск и незаконных вооруженных формирований. Позже вооруженная агрессия России против Украины продолжилась на территории Донецкой и Луганской областей.

Военная интервенция в Крым сопровождалась масштабной атакой на гражданское население, выражавшаяся, в частности, в силовых атаках на мирные акции в поддержку территориальной целостности Украины, а также в похищениях и незаконном лишении свободы граждан Украины – активистов проукраинского движения.

Так, Сенцов Олег Геннадиевич, режиссер, киносценарист, активист “Автомайдана”, был захвачен сотрудниками ФСБ 10 мая 2014. К нему применялись жестокие пытки, избиения и пытки, бесчеловечное обращение и похищение с территории Украины.

Кольченко Александр Александрович, левый активист, анархист, был захвачен сотрудниками ФСБ 16 мая 2014. Из него пытались выбить показания путем избиения. Он был также похищен с территории Украины.

Дело против них было сфальсифицировано, решением Северо-Кавказского окружного военного суда от 25 августа 2014 года. Они были незаконно приговорены к 20 и 10 годам лишения свободы по обвинению в терроризме.

Афанасьев Геннадий Сергеевич, фотограф, активист антиокупационного движения Крыма, был захвачен сотрудниками ФСБ в мае 2014 года. К нему применялись жестокие пытки, избиения, бесчеловечное обращение. Дело против него было сфальсифицировано, он был незаконно приговорен к 7 годам колонии строгого режима. Он был похищен с территории Украины.

Чирний Алексей, преподаватель истории, был захвачен сотрудниками ФСБ 9 мая 2014 года. Незаконно приговорен к 7 годам колонии строгого режима, похищен с территории Украины.

Таким образом, своими умышленными действиями лица, против которых выдвигается данное обвинение, совершили преступления, предусмотренные статьями Уголовного Кодекса:

статья 121 – умышленное тяжкое телесное повреждение,

статья 255 – создание преступной организации,

статья 258 – террористический акт,

статья 258.5 – финансирование терроризма,

статья 437 – планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны,

статья 146 – незаконное лишение свободы или похищение человека,

статья 147 – захват заложников,

статья 127 – пытки,

статья 358 – подделка документов.

А именно:

Путин Владимир Владимирович – президент Российской Федерации. Является руководителем преступной организации, члены которой совершали похищения, пытки граждан Украины, фальсифицировали против них дело, выносили неправосудное решение путем подделки документов. Он ответственен также за финансирование террористических групп, осуществлявших захват Крыма и за планирование, подготовку, развязывание и ведение агрессивной войны против Украины. Именно от решения Владимира Путина зависит, выйдут ли на свободу “крымские заложники”.

Поклонская Наталья Владимировна – так называемый прокурор Крыма. В мае 2014 года выступала обвинителем на суде об избрании меры пресечения для Олега Сенцова. Позже в комментариях журналистам называла Сенцова террористом и хвасталась тем, что лично его арестовала. Поклонская является членом преступной организации, созданной Владимиром Путиным и должна нести ответственность за все совершенные ею преступления. Прежде всего, за фальсификацию дела “крымской четверки”.

Бортников Александр Васильевич – глава Федеральной службы безопасности России, член преступной группировки, созданной Владимиром Путиным. Его подчиненные фабриковали дело «крымской четверки», захватывали и жестоко пытали его фигурантов – граждан Украины.

Корсаков Вячеслав Алексеевич и Коробенко Эдуард Васильевич – члены судебной коллегии Северо-Кавказского окружного военного суда, которая рассматривал дело Олега Сенцова и Александра Кольченко и выносила по ним неправосудное решение. Члены преступной группировки Путина В. В.

Михайлюк Сергей Аркадьевич – председатель судебной коллегии Северо-Кавказского окружного военного суда. Признал Олега Сенцова и Александра Кольченко виновными по сфальсифицированному делу. Приговорил их к 20 и 10 годам лишения свободы. Член преступной группировки Путина В.В.

Гринь Виктор Яковлевич – заместитель Генерального прокурора России, член преступной группировки Путина В.В. Утвердил обвинительный акт по делу против Олегу Сенцова и Александра Кольченко – документ, построенный на фальсификациях и показаниях, выбитых под давлением и пытками.

Бурдин Артем Алексеевич – старший следователь следственного управления ФСБ по особо важным делам. Член преступной группировки Путина В.В., находится под непосредственным руководством Бортникова А.В. Один из основных авторов дела Сенцова-Кольченко в том числе и дела крымской четверки целом. Осуществлял фабрикацию доказательств и путем давления заставлял захваченных лиц давать показания. Именно он был руководителем следствия и подписывал обвинительное заключение.

Ткаченко Олег Владимирович – прокурор Прокуратуры Ростовской области. Член преступной группировки Путина В.В., находится под непосредственным руководством Гриня В.Я. Выступал главным государственным обвинителем на процессе Сенцова и Кольченко. Заявлял, что информация о пытках фигурантов дела является безосновательной. Настаивал на виновности Олега и Александра. Требовал у суда наказание в виде, соответственно, 23 и 12 лет колонии строгого режима.

Просим суд учесть тот факт, что именно по вине указанных лиц против фигурантов дела “крымской четверки” было также совершено нарушение 2, 3, 5, 6, 7, 9, 13, 14 статей Европейской конвенции по правам человека, а также норм международного гуманитарного права, то есть совершено военное преступление.

Обстоятельств, которые бы смягчали наказание для обвиняемых, – не установлено.

Просим доставить обвиняемых лиц в Гаагу».

Акция была организована Комитетом солидарности (группой поддержки «крымских заложников») http://solidarityua.info/ и Евромайданом SOS в рамках кампании LetMyPeopleGo http://letmypeoplego.org.ua/

DSC_0123

DSC_0121

DSC_0043

DSC_0063

 

24 Авг

В Киеве готовят акцию к годовщине российского суда над Сенцовым и Кольченко

В четверг, 25 августа, в Киеве на Почтовой площади у Речного вокзала планируют провести акцию к годовщине российского приговора украинским политзаключенным, крымчанам Олегу Сенцову и Александру Кольченко. 

9885550-sencov-kolchenko

Кинорежиссер Олег Сенцов и анархист Александр Кольченко уже два года находятся в российской неволе по сфабрикованному делу о «терроризме». Мы считаем необходимым выразить солидарность с людьми, которых подвергли преследованиям за проукраинские взгляды, гражданскую позицию и стремление к свободе в оккупированном Россией Крыму.

На акции будут призывать к освобождению Сенцова и Кольченко. Начало мероприятия – в 19:00.

В августе 2015 года суд в России приговорил Олега Сенцова к 20 годам лишения свободы по обвинению в подготовке терактов в аннексированном Россией Крыму. Другой фигурант дела – Александр Кольченко – получил 10 лет колонии строгого режима.

Сами осужденные и правозащитные организации считают обвинение необоснованным и политически мотивированным. Российский правозащитный центр «Мемориал» признал Олега Сенцова политзаключенным.

В понедельник, 22 августа, министр иностранных дел Украины Павел Климкин анонсировал на следующую неделю запуск платформы для содействия освобождению украинцев в России.

25 Июл

«Когда тебе кувалдой дали по голове»

Осужденный по делу «крымских террористов» и вернувшийся на родину в рамках обмена заключенными украинец Геннадий Афанасьев рассказывает о двух годах, проведенных им в России — от задержания оперативниками ФСБ в Симферополе до штрафного изолятора в Коми. 

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Задержание

Меня задержали, как опасных людей задерживают, так же, я уверен, как большинство политзаключенных — надевают мешок на голову, чтобы ты не мог своих палачей увидеть, забрасывают или в багажник, или на пол и садятся на тебя сверху. Ну или на сиденье в машину кладут и садятся сверху. Меня положили сначала на сиденье, сверху сели, потом посадили посередине уже, когда мы отъехали. Ты не видишь, что вокруг тебя происходит, не понимаешь, и тебе в это время наносят удары в живот. Из-за этого начинаешь задыхаться. Потом пытаешься как-то напрячь живот, чтобы терпеть удары, а тебе задают вопросы, и в момент, когда ты пытаешься сказать: «Ребят, вы ошиблись» — тебя опять в этот момент бьют. Бьют по голове, но более чувствительно, когда удары идут именно по животу.

Угрозы. Первоначальная задача — запугать. Запугать максимально, подавить, сломать. Постоянно говорят, что твоей жизни пришел конец: если мы тебя взяли, то мы дело доведем до конца, мы не ошибаемся, давай говори, делай, что нам надо.

В Крыму, допустим, часто пропадали люди. Вот они говорят: везем тебя в лес, будешь яму копать. Ну, вполне реально звучит. Все в зависимости от региона, наверное, происходит — там обещали так.

Следствие

Когда человека задерживают, проводят первоначальные следственные действия. Привезли домой. Обыск должен же при понятых проходить, при людях, а меня просто… Я не собирался открывать дверь, без матери тем более. Завели меня в маске, кинули на пол, моими ключами открыли дверь от квартиры. Понятые были, не были — я знать не знаю. Они вынесли кучу фототехники, моей личной техники, вынесли компьютеры. Ну, что-то вписали, что-то не вписали. Что им показалось, что может пригодиться по уголовному делу, то они и брали. Если из практики брать, о которой я слышал от других арестантов — обворовывают людей постоянно. Выносят все, вплоть до коробок с детской одеждой.

Вот я как-то говорил адвокату, что у меня украли фототехнику, а он: чего ты удивляешься? Тут недавно фээсбэшники инкассатора везли, и он пропал случайно, точнее — все деньги у него пропали. Ты ничего не можешь доказать. Ты говоришь: «Украли», а они говорят: «Этого у тебя не было».

После того, как проведут первые следственные действия, обыск квартиры, везут в следственный отдел. Опять же, там подавление. В ФСБ запрещено смотреть по сторонам, чтобы ты никого не запомнил. Лицом в пол. Тебя окружают очень много следователей, они ведут перекрестный допрос, куча-куча всяких вопросов, начинаются потихонечку угрозы. Ты говоришь «нет» — тебе, естественно, никто не верит. Твои объяснения, они даже не записываются, потому что если они тебя берут, то берут по каким-то конкретным основаниям — ну, ФСБ же не может ошибаться.

Сидишь в кабинете, и поначалу с тобой нормально разговаривают. Потом, когда ты отказываешься с ними сотрудничать, меня лично подняли на второй этаж крымского ФСБ — а может, это был и третий этаж, ну, в общем, поднимали по ступенькам. У меня был капюшон на голове, уже не мешок при подъеме, но лицом я прям в колени смотрел, согнутый. С наручниками, естественно, все время. Завели в помещение. Зашли люди, которые конкретно меня задерживали, и они начали избиение в присутствии следователя или помощника следователя. Мне задавали вопрос: «Кто такой Олег? Кто такой Олег? Кто такой Олег?» и били, били меня. Не знаю, говорю, кто такой Олег, за кого вы вообще говорите? И битье продолжается. Побои добавляют страх.

ИВС

После всех этих избиений тебя привозят в ИВС — это изолятор временного содержания. В изоляторе люди находятся до трех дней, но в моем случае держали десять дней, чтобы я не мог выйти на связь, не мог никому сообщить, по крайней мере, как меня избивали. В ИВС тоже предусмотрен поход в баню, выдача первых гигиенических принадлежностей, спальных принадлежностей и всего остального. Но так как о тебе никто не знает, с тобой можно в этот период делать что угодно, где угодно. Что ты против них докажешь? Тем более, когда меня пытали током — к половым органам, к мошонке привязывалась сначала мокрая тряпочка, на тряпочку провод, катушку крутили, и был переменным током удар — то остался только небольшой след ожога. А когда били коробками, портфелями, боксерскими перчатками — от этого всего следов не остается. От удушения тоже никаких следов не остается. Поэтому доказать ты ничего никому не можешь. Они не дураки, чтобы попасться. Вся методика им известна.

Человек, попадающий в ИВС, редко когда сталкивается с контингентом, который сидит второй раз. В данный момент в России второходов и первоходов разделяют. А контингент, который находится по тюремной жизни, он обучает людей, которые только приехали, как себя стоит вести, как защищаться, что сделать, чтобы ты мог спасти свою жизнь и здоровье. Рядом со мной не было никого, а если был человек, то такой же запуганный.

Оглушенность

У меня статья предусматривала 25 лет лишения свободы. Чаще всего, если тебя берут, показания на тебя уже какие-то есть. Они мне говорили сразу: «На тебя уже дали показания». Я не верил, а они потом привели того человека, чтобы я убедился. И вот тогда идут размышления: ну, меня посадят уже точно, потому что он дал показания, у него досудебка, и суду этого будет достаточно. Я имею юридическое образование, представляю, что такое суд. Вот в этот момент приходят разные страшные мысли: повеситься, вскрыть вены. Стоит ли жить, не стоит жить. Жить вообще на самом деле не хочется ни в какую. Ну, страшно: это абсолютная неопределенность, сильнейшая ломка, одним словом, чувствуется оглушенность, когда тебе кувалдой дали по голове.

В тюремных кругах это называется оглушенность: когда ты не понимаешь абсолютно ничего, что с тобой происходит, потому что у тебя забрали все. Вот все, что было — у тебя больше ничего нет. Абсолютно ничего. И ты абсолютно не знаешь, что с тобой будет. В первые дни — да не дни, первый год — когда кто-то идет по продолу, по коридору и звякает ключами, ты подскакиваешь, какой бы ты сонный ни был, и думаешь: «За тобой?». Кормушка откроется. Что скажут, куда поведут. И когда тебе говорят: «Ты идешь к следователю», у тебя начинается мандраж, такой мандраж, и он не преодолевается, потому что вообще неизвестно, что там будет, что он тебе скажет, этот следователь. Тем более люди, которые прошли через пытки — они вообще не понимают все происходящее.

Симферополь

И вот тебя привозят в тюрьму. Что испытывают обыкновенные заключенные, которые попадают в большие камеры — большой страх. Ты вообще не знаешь, как зайти в камеру, как представиться. Надо ж как-то представляться. Что делать? Куда двигаться? К кому подойти? С кем поговорить? Ты абсолютно не знаешь, что делать. Ты попадаешь в сборное отделение, где сидят такие же, как ты. Когда тебя из ИВС перевозят в следственный изолятор — это самый такой момент для подавления: людям не дают ни помыться, ни постричься, никакой медицинской помощи.

К примеру, в мое пребывание в Следственном изоляторе города Симферополя №1, когда мне было очень плохо, потому что у меня разрывалось сердце после ударов током, и я действительно терял сознание, врач принес мне таблетку парацетамола, поломал напополам, и сказал так: «Вот это вот от поноса, вот это вот — от сердца. Выбирай сам, какую есть, должно помочь». И половинку дал.

Меня завели в камеру, она была двойная на спецблоке. Спецблок у нас в Симферополе — он такой грязный, пошарпаный. Вот меня завели в большую двухместную комнату. Весь потолок, все было в зеленой плесени. Зеленая плесень в тюрьме — это туберкулез. Это однозначно. В камере не было абсолютно никаких условий. Туалет из самодельной шторки был сделан, из мешка разрезанного или сумки. Помыться нет возможности — меня лично запугивал сокамерник, что если сейчас поведут мыться в баню, то там будут насиловать, поэтому вот тебе бутылка, набирай в кране воду и обливайся над туалетом водой. И ты не знаешь, верить ему или не верить. Рисковать не хочется.

Всякая камера в тараканах, абсолютно вся. Они полчищами бегают по симферопольскому СИЗО, толпами. Просто толпами. У нас был бетон и сталь в камере, поэтому не было клопов, но если что-то есть деревянное, полы или тумбочки, или внутри кровати какие-то деревянные планки — это стопроцентно клопы. Клопы ползают в постели, клопы ползают на потолке, падают. Размножаются дико быстро. Вывести их, как и тараканов, невозможно практически в тюрьме.

Что стоит сказать про СИЗО Симферополя первое — там не выдаются постельные принадлежности. Я когда заехал в камеру, мне дали матрас и наволочку того человека, которого только вывели. Они нестираные, я спал на всем грязном. В больших камерах я не бывал, меня переводили в такие же двухместные, я там пробыл всего три-четыре дня, но все, что я видел — вот эта вот непомерная грязь.

Еда преужаснейшая, от всей этой еды крутит живот с непривычки, но ты ешь… Или не ешь — это по-разному: я, к примеру, не ел. Ну как просто обычному человеку это представить? Открывается кормушка, там стоит этот баландер в грязной одежде, на нем строительные перчатки, концы пальцев порваны, торчат — и он тебе накладывает в тарелку непонятно какую еду с непонятно какой ложки. И ты еще думаешь: «Кто тут спал, что он тут делал? Я же нормальный, я же не зек». Пока ты не ощущаешь себя никаким зеком.

Лефортово

Меня перевезли в СИЗО «Лефортово» на самолете. Ты сидишь в самом конце самолета, у окошка. Рядом с тобой сидят два ФСБшника, один — перед тобой. Ты прикован, в наручниках руки у тебя, и еще одни наручники у тебя [пристегнуты] к соседнему человеку. Ну, пить, есть, естественно не дают. Вот такой перелет, потом закидывают тебя в автозак.

В Лефортово меня перевезли. Одевают в робу, очень часто большего размера, и ты в этой робе ходишь примерно в течение месяца-двух, она с тебя спадает, она порванная. Ты идешь каждую неделю мыться, но чистую одежду тебе не выдают, ты ходишь в грязном. Камеры двойные, в них есть камеры видеонаблюдения. На продоле — это коридор, где ходят конвоиры, которые заглядывают в глазки — на продоле есть ковры, и ты абсолютно не слышишь их, когда они к тебе заглядывают. В камере примерно три на четыре метра две кровати железных, маленькое окошко, нет никаких перегородок для туалета. Это все твое пространство. На прогулках, когда тебя выводят, никто не разговаривает, межкамерной связи абсолютно никакой нету, абсолютная тишина. Мои год и четыре [месяца] абсолютной тишины. Кроме своего соседа ты никого не видишь.

Я предполагаю, что люди, которые со мной сидели, сотрудничают с ФСБ. Они задают тебе вопросы. Они говорят: «За тебя не впишется никто. Надо беречь только свою жизнь, интересоваться только за свои интересы, надо сотрудничать с ФСБ, пойди, с ними поговори». Таки вещи постоянно предлагали.

Люди, которые заезжают во все следственные изоляторы, кроме СИЗО-4 города Ростова-на-Дону и «Лефортово», СИЗО-2, город Москва — они понимают, что делать. Им советуют [более опытные арестанты]. Люди, которые сидят в этих двух изоляторах — есть еще, по-моему, во Владикавказе такой изолятор — они не знают о преступной жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги». Это канаты, которые спускаются, связываются между разными этажами; можно через канализацию связываться. Люди могут передавать друг другу сообщения в малявах, в которых вершится судьба. Дорога — это считается у арестантов святым. А в Лефортово они год сидят в бетонной коробке, словно они в тюрьму не попадали. Они не знают ничего про тюремную жизнь. И это тоже создает определенную угрозу.

Еще в Лефортово занимаются тем, что очень часто переводят из камеры в камеру. Ты неделю посидел, только привык к человеку, к обстановке — тебе говорят: «Собирай все свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Когда ты угоден им, они тебе выдают в Лефортово телевизор, холодильник. Как только ты что-то делаешь не так, они тебя переводят в другую камеру, ты все это с собой тащишь, а в другой камере тоже оказывается телевизор — и именно твой забирают. Через пару дней тебя от этого человека переводят опять в другую камеру к человеку, у которого нет телевизора, холодильника, кипятильника, чайника. Ты пишешь: «Дайте», а они говорят: «Все, уже нет в наличии».

И все, и сидишь в полнейшей изоляции, есть только радио «Милицейская волна» с утра до вечера, где восхваляют сотрудников милиции России и [крутят] какие-то вообще глупейшие песни 1980-х годов. Вот так день за днем, день за днем. Раз в десять дней есть только две книжки. Это все развлечения. Две книжки на десять дней — это все, что у тебя есть.

Этап

До Самары мы ехали четверо суток без постели, в одежде, вообще без всего. Даже зубы почистить возможности не дают. Была температура 40 градусов, воды не было ни в питьевом бачке, ни в туалете. 40 градусов. Мы останавливались по пути следования, подъезжала пожарная машина, обливала «столыпин» водой, он покрывался паром. 15 минут можно дышать, потом ты задыхаешься. Это стальная коробка. Если он загорается, он сгорает в два счета. У них в инструкциях не предусмотрено, чтобы открывать решетки для заключенных. Притом там все курят, а кто-то палит одежду собственную, чтобы что-то подогреть, выпить кипятка зимой.

Зимой вообще страшно. Я ехал однажды зимой. Ложишься на эту железную холодную полку весь укутанный, и все равно этот холод пробегает до твоих почек, и тебе хочется в туалет. У тебя так сильно болят почки! Там раз в пять часов по очереди выводят всех — и вот я первый раз пять часов продержался и выходил согнутый пополам. До туалета дошел, неизвестно, сколько я там провел — а только зашел обратно, и мне опять хочется. А меня уже не выводят. И я пять часов опять сижу. Ни у кого не было бутылки. Могу cходить только на продол, но если сходить на продол, всем остальным придется этим дышать. Часто люди и по-большому ходят в эти пакетики. Это очень тяжело, переезды. За два месяца переездов я потерял килограмм десять. А в целом я с 85 кг до 64 кг потерял вес за все это время.

До Самары нас этапировали с человеком, у которого был туберкулез. Мы узнали об этом уже в Самаре. Мы приехали, и там человеку при нас врач говорит: «Так ты же болеешь, как ты сними ехал? Ты должен отдельно».

Коми

И вот люди попадают на зону. Я попал в карантин. С карантина я попал в СУС — строгие условия содержания. СУС дается на девять месяцев. Это та же тюрьма, камера, только чуть побольше, то есть 350 квадратных метров, из которых 200 были закрыты. И нас там 100 человек. Раз в день нас выводят на прогулку, мы видим небо в клеточку. Нас заводят. На зоне очень много поблажек положено — передач, много длительных свиданий разрешено. А нам запрещено звонить, нам можно иметь одно только длительное свидание в год — раз в год три дня — и раз в полгода короткое свидание, четыре часа. Что такое четыре часа? Ты только спросишь, как дела, как там кот дома. Все, четыре часа закончились, притом из них твои близкие будут два часа реветь, это точно. Потом ты будешь ходить расстроенный очень долго, это тяжело. И передача раз в полгода — 20 кг. Три дня — этой передачи нету. Все.

Если у тебя есть деньги на ларек, ты можешь сходить в ларек. Я один раз сходил. Я очень был счастлив, я поел каких-то там консервов. Но тоже, две тысячи рублей или пять тысяч рублей ты можешь потратить [на ларек] в месяц. Ну, купил ты там этих специй, в основном, майонеза, чтобы приготовить баланду, как-то разбавить, сделать съедобной. Все делится на семейки — четыре человека или три, которые держатся вместе, друг другу помогают, едят вместе за одним столом и делят все, что у них есть. Так проще выжить. Так все делятся. И вот ты купил, а из твоей семейки кто-то какой-то [ерундой] занимается — денег нету, и вы все это съели за три-четыре дня. И ты опять ждешь месяц этого ларька.

Есть штрафной изолятор, кича. В штрафной изолятор можно попадать с любых мест, где бы ты ни находился. Сюда запрещено с собой что-либо брать: тебя переодевают в специальную робу — штаны, майка и куртка. Все. Больше у тебя ничего нету. Ничего. Кровати прикованы к стене. Спать можно только во время отбоя. И постельные принадлежности выдаются только на время сна — потом они сдаются. Ты должен целый день быть на ногах. Там очень холодно. Я был на Севере, двух-трехсантиметровая прослойка льда на стене в камере. Там можно проводить до 15 суток. На один день тебя могут выпустить и закрыть опять.

Есть БУР еще, это барак усиленного режима. Это тоже наказание — ты сидишь, как на киче один в один, только тебе разрешено иметь какие-то предметы, например, зубную пасту в камере держать, мыло, книги, газеты и ходить в ларек. Но только тебе можно хранить при себе не больше двух килограмм. БУР это тяжело. Там дается до полугода сидеть в таких условиях. А это бетон, это холод. Бетон высасывает из тебя здоровье. Это чувствуется. Причем на БУРе, по-моему, запрещены еще кипятильники — кипяток ты не приготовишь себе, его только выдают.

Дальше идет ЕПКТ (единое помещение камерного типа — МЗ). Это наказание уже примерно на год дается всегда. Здание ЕПКТ стоит отдельно, мое было на женской колонии. Тебе запрещены свидания вообще. Ну, на киче, на ШИЗО тоже все это запрещено, только там быстрее выйдешь. На ПКТ свидание — одно с разрешения администрации в полгода, краткосрочное, длительных нет. Одна передачка в год. Я там посидел 15 суток — вышел, потом еще 15 суток посидел, и так далее. Паршиво, тяжело; ЕПКТ — это практически крайняя степень. Я думал, что в таких условиях буду сидеть пять лет. Они могут держать бесконечно, и ты будешь в одиночке сидеть до конца срока. Условия почти как у пожизненников. Но привыкаешь.

Ростов

Я отказался от показаний своих, и меня сразу же перевезли в СИЗО-1 к второходам в камеру. В камере на восемь человек нас было 20. Все в куполах, все растатуированные. И сделано это было для того, чтобы они с меня спросили по всей строгости — за то, что я заключал сделку, за то, что я давал показания. Но в данном случае все-таки, спасибо заключенным, выслушав меня — а врать нельзя в тюрьме, надо говорить только правду — выслушав мою правду, они мне сказали: ты порядочный человек, к тебе никаких претензий нету. Может быть, чуть-чуть попозже все бы изменилось, но я пробыл с ними три дня всего.

Как они жили? Жили как жили. 20 человек. Мое время, к примеру, было спать с 11-ти вечера до трех ночи. Я просыпался, на мое место ложился другой человек. Три человека на одно спальное место. По кругу. Ничего постирать из белья невозможно. Все спят на одних и тех же простынях. Никаких там нет ни станков, ни мыл, ни зубных паст, ни щеток. Это все не выдается, а приобрести это негде, потому что денег нету у тебя. Деньги, если ты переезжаешь куда-то, должны в течение трех дней переводиться, а переводятся минимум два-три месяца.

И вот так мы в этой абсолютной антисанитарии жили. Бегали там рыжие маленькие тараканы и здоровые, пятисантиметровые, их называют крытниками. Они едят маленьких рыжих тараканов, за что их заключенные уважают и не убивают, потому что его ни убить, ни догнать невозможно — он с таким панцирем, с большими крыльями. По вентиляции, где должна быть вытяжка, бегают здоровенные крысы. Очень душно, очень жарко, не помогает абсолютно ничего. Температура за 40, сидеть негде, потому что восемь койко-мест — естественно, на них лежат ребята, столик полностью занят. Притом все курят, в камере разделения нет никакого: это абсолютный чад. Окна постоянно открыты. Я заболел ангиной в СИЗО-1, потому что продувает ужасно — ты потеешь, и сразу сквозняк из окна. Слава богу, клопов в том месте не было, но встречал я клопов в Воронеже. Клопы — это ужасная вещь.

Болезнь

Изначально я заболел ангиной в СИЗО №1 (в Ростове-на-Дону — МЗ). Меня там закалывали антибиотиками, я уже больной переезжал — приехал с проблемами в Коми с желудком. Два месяца подряд я ел исключительно сухие пайки, потому что в следственных изоляторах, в которые я заезжал, кормили отвратительно, просто отвратительно. А эти сухие пайки, которые заваривают, они не предназначены для пищи, они технически опасны. Галета, если кинешь в воду, она разбухает до размера кирпича. Представляете, пачку такую съели, что у вас в желудке? И вот за два месяца на этой гадости по этапу едем, а кто-то по три, по полгода катается.

Потом, как вам сказать, когда ты боишься свет выключить ночью, как-то заглушить фонарь — то есть не выключить, а надеть какой-то колпак, пока не увидели правоохранительные службы, чтобы поспать… И вот я 767 дней спал при включенном свете. До сих пор не осознал это счастье, спать. И мы боялись выключить свет, потому что тараканов там орды. А что на кухне происходит? Вопрос: что там происходит на кухне? Они ж там по-любому везде. Готовят же зэки, «обиженные», «козлы», которых загнали [на кухню] из-за их непорядочного поведения. И они мстят, они ненавидят всех остальных заключенных — мне приходилось есть суп со свиной шерстью. Ну, вы просто представьте: щетина плавает у вас в тарелке.

Я приехал [в колонию] уже с проблемами с желудком — это в основном понос, понос, понос. Я в Ярославле в катерининской тюрьме (имеется в виду СИЗО «Коровники», старая пересыльная тюрьма, заложенная еще при Екатерине II — МЗ) — там люди выбили, чтобы им нормальную еду приносили — первый раз покушал что-то нормальное. Но у меня от этой нормальной пищи желудок просто отвык. Там было четыре дня, я два из них провел в туалете — не мог. И это же продолжалось в ИК-25.

Ну, меня ж сразу перевели в кичу и барак усиленного режима. Был свиной грипп на бараке. Люди здоровые просто теряли сознание, падали и их уносили на носилках. Все время на ногах, температура под 40. Врачи к нам приходили, предлагали исключительно аскорбинку — хотите, мы вам можем дать? А у людей температура, рвота, понос. Спальные секции, опять же, закрыты. Мы договорились, чтобы их открыли для больных, которые стоять не могут. Их клали, и секции тут же закрывали. А у них — понос, рвота. И никого нету. Никто не может открыть. Ну что за бред?

В итоге сели всей толпой на голодовку больные всем бараком. Сели восемь человек, я в том числе, а все остальные поддержали. И только тогда нам принесли какие-то фиолетовые лампы, которые убивают микробов в округе. Пришел терапевт, начал оказывать лечение, у нас взяли кровь. Но в итоге кровь погибла (взятые на анализы образцы испортились — МЗ), поэтому они нам сказали, что мы ничем не болели. Вот и все, никакого лечения. То есть эпидемия, надо было лагерь закрывать, а они — кто выживет, тот выживет, фиг с вами. Посмотрим, что с вами будет.

УДО

УДО в тюрьме не дают. Это сказка только для тех, кого сажают — что тебе дадут УДО. И в нее могут верить только в «Лефортово», где я сидел, в таком изоляторе, где не видели других заключенных. А другие-то заключенные бывали в тюрьмах, и они знают, что УДО дадут только тому, кто будет весь срок выполнять все требования [администрации]. Сдай мне, где прячет телефоны тот человек. Или дай показания, что ты видел, как у Афанасьева лезвие было. Или дай показания, что слышал, как он по телефону разговаривал, Афанасьев. И так каждому.

А стоит ли это УДО? А стоит ли жизнь Олега на мою менять? Меня привезли на лагерь, я уже как порядочный человек начал рассуждать. Моя жизнь стоит двух? Не стоит.

Историю смешную расскажу. Был человек в Мордовии, возил навоз из биотуалетов, мужик на тракторе. Возил, возил, возил, возил, десять лет возил говно. Подходит время к УДО, приходит к начальнику, говорит: «Начальник, я работал десять лет, ни одного нарушения. Дай мне УДО». А начальник ему говорит: «А говно кто возить будет? Все, работай дальше».

Почта

Я подсел на газеты. Просто потому что тебе что-то приносят в камеру. И когда тебе приносят письма, ты их открываешь… А когда особенно их приносят по пять штук. Может, здесь это как-то и смешно звучит, но там это очень, очень важно. Написать письмо, просто письмо — очень важно. За полгода всех бросают жены, девушки, от всех уходят, всем изменяют. 90% всех оставляют женщины. Я вообще разочаровался в этом плане, потому что это очень печально. Полгода и ты уже…. Женщина: мне нужна любовь, мне нужно для здоровья. Это буквально то, что отвечают людям. Ну что еще ожидать арестанту? Ты сидишь, у тебя ничего нету. Единственное, что может тебя порадовать — это письмо.

И очень важно передачи делать. В следственный изолятор, пока люди не осуждены еще, важно передать одежду, часы, все, что пригодится в лагере — витамины, чтобы сохранялось здоровье, и сигареты, чтобы если даже человек не курит, он мог отдать на общее, поделиться. Если ты выделяешь на общее ежемесячно, это все записывается, и всегда будет преступный мир знать, что ты не в стороне. Общее, если кратко сказать, это Арестантский Уклад Един — арестантско-уркаганское единое, то есть взаимопонимание, взаимопомощь, взаимоуважение. Это три вещи, на которых строится преступный мир.

ОНК

Писем, журналистов, ничего абсолютно не было до момента моего признания. Ничего абсолютно. Как произошло в СИЗО-1 — я шел на свидание к адвокату. Адвокат смотрит, а у меня на ноге здоровенная гематома. Он говорит: «А что это? — А это меня побили фээсбэшники. — А чего ты молчишь? Об этом надо говорить». Но я знать-то не знал, как себя вести. Я настолько привык уже к страху, что я просто молчал.

Сразу пришли ОНК, зафиксировали гематому, зашли ко мне в камеру. Говорят, что, как у вас дела? Они пришли, когда я был уже на спецкорпусе, там много было людей, и я им говорю: посмотрите на матрас соседа. Я на нижней полке, а он на верхней был. Он полностью снизу разорванный, и вот эта грязь, труха сыпется с матраса. Нельзя ли ему бы выдать матрас нормальный? Я не прошу там перины, просто чтобы не сыпалось. Они говорят: «Хорошо, сделаем, а как твой матрас?». Я говорю: «Я привык, мне все равно». Ну, они потрогали, присели, а он — как простынь. И заодно за [мой] матрас попросили. Просто надо знать, что тебе положено.

Надо изучать законодательство. Для этого надо заключенным присылать книги по УИК, с комментариями обязательно. Уголовный кодекс, Уголовно-процессуальный кодекс. Вообще, книги, подписка на газету, это очень важно, потому что надо еще образовываться. Писать письма заключенным: что ему можно, что ему нельзя.

Если это не бывший судья к тебе пришел, если ОНК нормальная — она тебе поможет. Я постоянно ждал Мезака (члена ОНК Коми провозащитника Эрнеста Мезака — МЗ), потому что ко мне весь барак обращался: попроси, пусть Мезак вызовет меня, у меня такие-то проблемы, попроси, чтобы вызвал меня. Я выходил к Мезаку, передавал список — этот болеет СПИДом, ему не дают диету. У этого гепатит В, он пытается подать в суд за то, что его заразили в тюрьме, не оказывают лечения, у него на другую стадию переходит.

Очень рад был, когда Зоя Светова (член ОНК Москвы — МЗ) приходила. Я помню ощущение: я уже знаю, что Зоя Светова придет на следующей неделе, и я могу спокойно собрать все нарушения, чтобы ей рассказать. Я вам приведу пример.

«30.04.16 — этапировали в СИЗО-1, город Сыктывкар, целый день держат в камере номер два, без окна, обеда, ужина, кипятка, прогулки, а также без вызова врача. Финансовую справку не выдали. Не выдали матрас и постельное белье. Оставили ночевать в подвале. 01.04.16 — прогулки не было, постель не выдали. От матраса отказался, так как не было постели, а он грязный. Гуманитарной помощи не было. Спал на холодном полу, заболел. 02.04.2016. Этап. Не оказана медицинская помощь на жалобы врачом. Врач был без перчаток, противоположного пола. Перед камерой и пятью сотрудниками требовала снять трусы, давала, улыбаясь, команды. В бане и камере угрожали: “Мы тебя проучим, ну, ты понял, что с тобой будет. Еще не получал, наверное, и не таких ломали”. В коридоре корпуса 4 первого этажа сотрудник сильно толкнул дважды в спину и в плечо, я воткнулся в стену. Холодно в камере. Просил теплую одежду, не выдали. Я заболел. В камере отсутствует…». И так далее. Это просто я прочитал, что я записывал в тюремной камере.

Это три дня. Три моих дня.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Медиа Зона 15 июля 2016
08 Июл

ЕСПЧ принял к рассмотрению жалобу Геннадия Афанасьева

E801640A-3941-4786-B426-D7D4419B3730_mw1024_s_n

Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) рассмотрит жалобу украинского активиста Геннадия Афанасьева на “бесчеловечные условия конвоирования” заключенных в России.

Суд в Страсбурге коммуницировал поступившую два месяца назад жалобу. Об этом корреспонденту Радио Свобода Антону Наумлюку сообщил правозащитник Эрнест Мезак, который представляет в ЕСПЧ интересы гражданина Украины, бывшего российского заключенного Геннадия Афанасьева.

В жалобе, поданной правозащитником от имени Афанасьева, подробно описаны условия этапирования активиста из Ростова-на-Дону в Сыктывкар летом 2015 года, куда его направили для отбывания наказания.

“В июле 2015 года заявитель (Геннадий Афанасьев. – Ред.) был этапирован из Москвы в город Ростов-на-Дону для участия в качестве свидетеля в рассмотрении уголовного дела украинского режиссера Олега Сенцова и украинского антифашиста Александра Кольченко, входивших, по версии обвинения, в группу “крымских террористов”.
4 сентября 2015 года Афанасьев был этапирован из Ростова-на-Дону в Республику Коми… для отбывания назначенного ему наказания в исправительной колонии… в городе Сыктывкар… Как минимум на трех этапах перевозки заявитель содержался в тюремных железнодорожных вагонах в бесчеловечных условиях”, – говорится в жалобе.

В качестве неприемлемых условий называются “гнетущая теснота” и холод. “Во время стоянок поезда, в ходе которых ссаживались и/или принимались новые заключенные, в камеры, где содержался заявитель, проникал холодный воздух с улицы”.

Заключенным за вcе время пути невозможно было встать в полный рост. “Горячую” воду выдавали только три раза в сутки, при этом ее температура не позволяла использовать ее для приготовления выданных сухих пайков. В туалет заключенных выводили также не более трех раз в сутки, во время стоянок пользоваться туалетом не разрешалось. Для сна не было предусмотрено отдельного места для каждого заключенного, постельные принадлежности не выдавались.

“Принимая во внимание изложенные выше факты и устоявшееся прецедентное право Суда, представляется очевидным, что в сентябре-октябре 2015 года описанные выше перевозки заявителя… являлись актом бесчеловечного обращения”, – подытоживается в документе. При этом отмечается, что “заявитель не имел и имеет на соответствующем национальном уровне эффективных средств правовой защиты от описанных выше нарушений”.

“Хотя жалоба и принята к рассмотрению по упрощенной процедуре WECL (well-established case law), скорость реакции Страсбургского суда все равно впечатляет… Думаю, это свидетельствует о том, что ситуация с “крымскими заложниками” находится в Страсбурге на особом контроле”, – заявил Радио Свобода Эрнест Мезак.

Геннадий Афанасьев был задержан сотрудниками ФСБ в Симферополе в мае 2014 года по обвинению в подготовке террористических актов. Афанасьев изначально признал свою вину и заключил соглашение со следствием, однако в суде отказался от признательных показаний, заявив, что дал их под пытками.

Движение “Мемориал” признало Афанасьева политзаключенным.

В июне 2016 года он был помилован вместе с Юрием Солошенко, украинцем, осужденным российским судом по обвинению в шпионаже. Афанасьева и Солошенко обменяли на двух граждан Украины, осужденных по делу о сепаратизме в Одесской области: Елену Глищинскую и Виталия Диденко.

Опубликовано 8 июля 2016 (Радио Свобода)
01 Июл

Афанасьев рассказал новые подробности своего заключения в РФ

Украинский политзаключенный Геннадий Афанасьев заявил, что в СИЗО сокамерники выслушали, как он отказался от показаний против крымчан Олега Сенцова и Александра Кольченко, и назвали “порядочным человеком”.

CE89CA86-75D4-47D9-A474-CF5756122611_w640_r1_s_cx0_cy8_cw0

После отказа украинского политзаключенного Геннадия Афанасьева свидетельствовать против соотечественников Олега Сенцова и Александра Кольченко его отвезли в следственный изолятор в Ростове-на-Дону (Россия) и поместили в камеру к ранее судимым заключенным. Об этом он рассказал в интервью “Цензор.НЕТ”.

“Привезли меня после суда в следственный изолятор. Привели к ФСБшнику. Меня завели в комнату, я в наручниках сел за стол, и он начал: “Кто тебя подговорил? Как на тебя вышли люди Сенцова? Почему ты так сделал? Ты понимаешь, что с тобой будет? Откажись от показаний. Мы проведем брифинг и скажем, что на тебя надавили”. А я сидел, смотрел в одну точку и читал “Отче наш”. Его очень взбесило мое поведение. Побил меня немного”, – рассказал Афанасьев.

“После меня увезли в следственный изолятор №1, в Ростове. Закинули в камеру на восемь человек, а сидело там 20 человек. Спали мы на грязном постельном белье, в три смены. Но не в этом суть. Меня закинули к этим “вторым ходам”, чтобы они со мной разобрались за то, что у меня есть досудебное соглашение. Думали, что меня там изнасилуют. Они все в куполах, в татуировках с ног до головы”, – добавил он.

По словам Афанасьева, арестанты назвали его “порядочным человеком”. “Они меня выслушали, посмотрели на мое состояние и поверили. Меня не тронули. Сказали: “Ты порядочный человек, оставайся в нашем обществе”, – заявил украинец.

Когда правоохранители увидели это, утверждает Афанасьев, его перевели в спецблок, где содержатся террористы. Потом был этап. “Вагоны из брандспойта обливали, чтобы остудить нас. Я пропускаю большой путь этого следования, потому что можно писать целую книгу только по одному этапу. Приехал в исправительную колонию в Сыктывкар. И из-за того, что отказался сотрудничать с оперативниками и уже начал показывать им, что не боюсь, мне подбросили лезвие. Сами же подбросили – сами же нашли. И это стало поводом, чтоб отправить меня в строгие условия содержания – в штрафной изолятор”, – вспомнил Афанасьев.

Он рассказал, что содержался в помещении три на четыре метра.
“Там два–три сантиметра льда на стенах, кровати прикованы к стене. Можно сидеть только на холодных табуретках, а постель выдается только на ночь. С собой нет личных принадлежностей, нет возможности пользоваться кипятильником. В общем, у тебя ничего нет. Ты должен стоять или ходить. Перевели туда, а там я уже начал писать жалобы, заявления – помогать и себе, и другим заключенным. Писал о возбуждении уголовного дела против палачей, которые меня пытали”, – рассказал Афанасьев.

Он был задержан в мае 2014 года в Крыму вместе с еще тремя проукраинскими активистами, в том числе с украинским режиссером Олегом Сенцовым.
Российский суд признал его виновным в подготовке терактов на полуострове и поджоге офисов двух партий в Симферополе. Афанасьев согласился сотрудничать со следствием и получил семь лет тюрьмы, но во время процесса над Сенцовым отказался от своих предыдущих показаний и заявил, что дал их под пытками.

14 июня 2016 года Афанасьева и еще одного украинца, Юрия Солошенко, обменяли на двух граждан Украины, подозреваемых в сепаратизме и государственной измене. Речь идет о двух одесских журналистах – Елене Глищинской и Виталии Диденко, которые, по данным СБУ, были причастны к созданию “Народной рады Бессарабии”.

После возвращения в Украину Афанасьев рассказывал о пытках в СИЗО. По словам украинца, к его половым органам присоединяли провода и били током.
Позже Афанасьев заявил, что намерен добиваться через Европейский суд по правам человека наказания тех, кто пытал его в российской тюрьме.

Опубликовано 30 июня 2016