30 Июн

Правозахисники: Звільнення Сенцова – політичне питання

Після Надії Савченко з російського ув’язнення повернулися додому ще двоє українців – Юрій Солошенко та Геннадій Афанасьєв. DW з’ясувала, чи є якісь зрушення у процесі звільнення українського режисера Олега Сенцова.

0,,18248107_303,00

Помилування Надії Савченко 25 травня ознаменувало прорив у процесі повернення з Росії на батьківщину українських політв’язнів. У середині червня додому повернулися ще двоє українців – Юрій Солошенко та Геннадій Афанасьєв. Останнього було засуджено до семи років колонії за начебто участь у терористичній групі, заснованій Олегом Сенцовим. Коли ж повернеться до України і сам Сенцов?

Несправедливий вирок

Після захоплення Криму російська влада розпочала репресії проти кримчан, які не визнали анексії півострова. У травні 2014 року у Сімферополі було заарештовано чотирьох кримчан – Олега Сенцова, Олександра Кольченка, Геннадія Афанасьєва та Олексія Чирнія. Їх звинуватили в участі у терористичній організації та підготовці терактів. Кінорежисера Сенцова було названо організатором терористичної групи.

Геннадій Афанасьєв

Геннадій Афанасьєв

У серпні 2015 року Північно-Кавказький військовий суд у Ростові-на-Дону визнав його винним та засудив до 20 років колонії суворого режиму. Сам Сенцов своєї провини не визнає, а під час суду заявив про жорстокі катування, які до нього застосовували у перші дні ув’язнення. Також він наполягав, що попри анексію Криму є громадянином України. Після вироку його етапували до колонії у Якутії – за 10 тисяч кілометрів від Криму.

Міжнародна спільнота жорстко засудила цей процес та закликала негайно звільнити Сенцова. “ЄС вважає, що справа велася з порушенням міжнародного права та елементарних норм справедливості”, – йдеться у заяві відомства Верховної представниці ЄС з питань закордонних справ і політики безпеки. На підтримку Сенцова виступили політики та діячі культури, а правозахисний центр “Меморіал” визнав його політичним в’язнем. В Україні режисера нагородили орденами “За мужність” ІІІ та І ступенів відповідно.

Перемовини у “режимі секретності

Після гучного повернення Надії Савченко в Україні очікували, що наступним має бути звільнений саме Олег Сенцов. Проте учасники переговорних процесів із звільнення заручників заявили, що перш за все дбали про звільнення тих, чий стан здоров’я потребував термінової допомоги. Саме тому, за їхніми словами, першими повернулися Солошенко та Афанасьєв.

Адвокати Сенцова та Кольченка подали прохання до російського мін’юсту про відбування їхніми підзахисними покарання в Україні. На їхнє переконання, усі підстави для цього є: українське громадянство, відбування покарання після вироку більше шести місяців, а також наявність відповідної російській статті у кримінальному кодексі України. Від подальших коментарів адвокати відмовляються через побоювання витоку інформації щодо перемовин, які, скоріш за все, мають місце.

Те, що перемовини відбуваються у “режимі тиші”, підтвердив і Віктор Медведчук. В інтерв’ю кореспонденту російської “Нової газети” Павлу Канигіну він заявив, що пошуки шляхузвільнення українських ув’язнених тривають постійно, і зараз вони перебувають в активній стадії. Також Медведчук повідомив, що переговори зі звільнення Савченко велися ще з вересня 2015 року, а процес звільнення Сенцова триває вже не перший місяць.

На думку координаторки правозахисної кампанії Let My People Go Марії Томак, питання звільнення Сенцова фактично має бути вирішене на рівні політичних домовленостей, адже юридичні механізми вже майже вичерпані. “Найреальнішим мені видається, все ж таки, обмін або його повернення в Україну у результаті чергових перемовин. Цим займається адміністрація президента та його представники, тому все це відбувається у режимі секретності”, – прокоментувала DW Томак. Тому зараз ніхто не береться прогнозувати хоча б орієнтовні строки повернення Сенцова до України.

В Україні чекають

Двоюрідна сестра Олега Сенцова Наталя Кочнєва (Каплан) у червні переїхала з Москви на постійне місце проживання до Києва. Вона вирішила позбутися російського громадянства та боротися за визволення брата в Україні. За її словами, Олег перебуває у нормальному стані та чекає на екстрадицію, написав декілька нових сценаріїв та не відчуває на собі тиску з боку адміністрації колонії.

За словами активістів, які опікуються справою Сенцова, правозахисники з російської Громадської спостережної комісії (ОНК) у Якутії відвідали режисера лише раз, коли його доставили до колонії. Ще жодного разу не відвідав Сенцова у тюрмі український консул.

Геннадій Афанасьєв, який також був засуджений російським судом у “справі Сенцова” та вже повернувся до України, розповів DW, що відправив листівки до Олега Сенцова та Олександра Кольченка вже після свого звільнення. “Я відправив їм листівки з мапою України, і, звісно, на ній зображено Крим. Я думаю, їм буде дуже приємно їх отримати. У листі я, звісно, попросив вибачення, що так трапилося… Я написав, що вже вільний, але не знаю, чому саме я перший? Чому не вони?” – розповів Афанасьєв. За словами активіста, він чекає на повернення хлопців та намагається зробити все, щоб пришвидшити цей момент.

Текст: Анастасія Магазова

Опубліковано DW.com 29 червня 2016
admin Опубликовано в рубрике Без рубрики
23 Июн

ИНТЕРВЬЮ: Прошлая жизнь осталась в Крыму – Афанасьев

Вернувшийся в Украину “узник Кремля” Геннадий Афанасьев – о процессе над Сенцовым и Кольченко, Крыме и своем будущем

CE89CA86-75D4-47D9-A474-CF5756122611_w640_r1_s_cx0_cy8_cw0

В последний день июня 2015 года на процессе по делу украинского режиссера Олега Сенцова и антифа-активиста Александра Кольченко выступил один из основных свидетелей обвинения Геннадий Афанасьев. Ранее он согласился на сделку со следствием, дал показания против Сенцова и Кольченко и был осужден на семь лет лишения свободы. Но в суде Афанасьев неожиданно для всех отказался от своих показаний, заявив, что подвергся пыткам во время следствия. Это был один из самых драматичных моментов судебного процесса по делу Сенцова и Кольченко.

Спустя почти год Геннадий Афанасьев вернулся в Украину. В интервью корреспонденту Радио Свобода бывший украинский политзаключенный рассказал о том самом драматичном дне, в “который он почувствовал себя свободным”, хотя сразу же отправился по этапу в колонию Республики Коми, а также о том, чем намерен заниматься после освобождения.

– Вы помните, как зашли в зал суда, где шел процесс над Олегом Сенцовым и Александром Кольченко? Что вы чувствовали тогда, вы готовились к своему заявлению о пытках, к отказу от показаний или это было спонтанное резкое решение?

– Это была долгая дорога внутренней борьбы к тому, чтобы сделать такое заявление. Очень много обдумываний последствий для себя. Это были мысли о том, что есть правда, а что ложь, что такое мужские поступки, а что нет, что есть героизм, что есть добро, и любовь к своей стране. И в какой-то момент я решил: не может моя жизнь, моя воля, дальнейшая судьба быть выше жизни двух людей, которые ни в чем не виновны. И пусть все идет как идет, но будет правдой. Я думал, когда лучше сделать этот шаг. У меня не было возможности обратиться к адвокату, хоть он и не был по назначению, но он работал на эти службы (обвинения. – РС), и ко мне не было приковано никакого внимания со стороны СМИ и общества. Я не знал, как лучше донести до людей. Я решил, что лучший момент для этого шага будет суд. Посчитал, что если это будет внезапно, то обвинители не будут готовы к такому шагу, может все развалиться, и ребят освободят.

Это было 30-е число. Меня долго готовили, приезжали оперативники из Москвы. Они давали телефоны, привозили сладости, что только не говорили: угрожали плохими условиями содержания, угрожали мне и родственникам. Но тут же говорили, что все будет хорошо.

Когда меня привезли первый раз, это был очень сильный стресс, потому что я готовился. Тогда я не контролировал свои нервы, свои чувства. Это были сильные переживания. Я готовился внутренне, что приеду и буду смотреть только в один угол, чтобы никто не мог задать мне лишних вопросов, чтобы разрушить обвинение. И конечно, это был страх перед будущим. Я тогда еще не переборол все это. В первый день приехал, я разговаривал с Чирнием (Алексей Чирний – еще один фигурант дела Сенцова, выступил свидетелем обвинения, осужден на семь лет лишения свободы. – РС) и сказал ему свою мысль. Но не напрямую, потому что он мог о ней рассказать другим, просто намекал. Он вышел, и случилось так, как случилось.

На следующий день меня уже увезли, и ко мне, когда никого не было, в камеру, где я находился перед судом, зашел оперативник и сказал, чтобы я подтвердил свои показания и взял 51-ю статью [Конституции России], чтобы меня никто не мог допросить и задать вопросы. Я им всем говорил “да-да”, чтобы они думали, что все хорошо. Но когда начался суд, сказал как есть, сказал правду. И, возвращаясь в следственный изолятор, уже почувствовал себя свободным. В тот же час я разрушил эти оковы, которые держали меня больше чем на протяжении года в страхе, боли, которые я пережил. Я это разрушил.

Привезли в следственный изолятор, был скован, сотрудники ФСБ немного побили меня. И это было потом зафиксировано. Благодарю, что очень оперативно тогда появились журналисты, адвокаты и правозащитники. Иначе, я не знаю, может быть, меня уже не было бы в живых. Они защитили. Они пришли, а у меня есть побои, они их увидели. Они сразу же стали выполнять свои обещания. Это был момент борьбы между злом и добром. Что выбрать: жить в неправде, или жить в правде, быть настоящим человеком, мужчиной, который борется за правду, за добро и может пересилить в себе страх и недостатки, и пытаться измениться до конца. Я сделал такой выбор. Но все равно, даже сейчас я расстраиваюсь из-за того, что не выдержал пыток, и мне очень стыдно перед ребятами. Может, если бы я знал, что у нас такое государство, что есть выход, что может все измениться, могло быть по-другому. Но случилось как случилось, и сейчас моя жизнь – ради ребят(оставшихся в заключении фигурантов дела Сенцова. – РС) и страны. Может быть, тот переломный момент направил мою жизнь ради добра, страны и ради жизни других людей. Не для себя.

– Вы же предполагали, какие последствия могут быть?

– Конечно, конечно.

– Вы были готовы к ним?

– В той ситуации меня уже никто бы не освободил. А ребята могли освободиться, и это было сделано лишь ради их освобождения. А свой срок я сам себе заработал. Это было для меня как самонаказание. Чтобы со мной ни делали дальше, это было собственное наказание для самого себя, ради свободы ребят. Чтобы исправить ошибки, которые допущены. Потому что я расценивал в себе как недостаток, что я не выдержал все эти пытки. Для меня это недостаток, и я на сегодняшний день и в продолжение большого времени пытаюсь что-то изменить.

– Что-то изменилось после вашего заявления в суде? К вам стали как-то иначе относиться, появилось внимание СМИ, правозащитников, вы это ощутили?

– Здесь сложно сказать, что что-то видимое изменилось. Появился адвокат (Александр Попков. – РС), и у меня возникло какое-то доверие к этому человеку, потому что я знал, что он будет защищать ребят. И что бы я ни делал в дальнейшем, это пойдет в защиту ребят. Это помогало, конечно. То, что приходила комиссия, это помогало, но они пришли и ушли, а ты остаешься один на один с этой системой. Но все равно они помогали. Уже немного позже, когда приходили письма уже в Республике Коми, ощутима была поддержка. Может, немного меньше было преследований, хотя мы же понимаем, что их ничего не останавливает. Я отправлялся с места на место, и становилось все хуже и хуже. Но люди, что они могли сделать? Они не могут противодействовать власти, они могут только дать какой-то совет, попросить, дать информацию, но не могут оказать давление на службы, которые занимаются охраной заключенных.

– Зачем вообще появилось дело Сенцова и Кольченко? Как вы в нем оказались?

– У меня есть догадки. Когда проходила оккупация Крыма, я не мог остаться в стороне. Как человек, который очень любит свою страну, который учился на книжках Данте Алигьери и который помнит его слова: “Наибольшее наказание получает тот человек, который стоял в стороне в тяжелое время”. Я смотрел на Майдан, видел кровь, что там пролилась, и в моей душе возник стыд, что я не был среди этих ребят, которые боролись за государство. Я до последнего не понимал, к чему это ведет. В какое-то время я поверил в народ, в будущее Украины. Я не мог остаться в стороне, и мне нужно было что-то делать.

Я подумал, что военные будут защищать государство, будут столкновения в Крыму. Я решил организовать волонтерскую медицинскую помощь. Нашел врачей, нашел транспортные средства, которые вывозили бы раненых, и организовал курсы, на которых люди учились у профессиональных врачей первой медицинской помощи, которую может оказать человек с базовыми знаниями. Открыл счет, куда люди из Украины переводили деньги, на которые мы покупали еду, одежду, и сами готовили и относили в военные части, уже блокированные российскими войсками. Мы пытались поддержать боевой дух простых молодых ребят, которые не знали, что делать. Было страшно. Возможно, из-за этой деятельности заинтересовались именно мной.

Я могу сказать за себя и за Олега. Этот человек сделал очень много для военных в Крыму и для их семей. Не знаю, чем занимались другие ребята. Может, арестовали именно деятелей и патриотов, которые не прятались, таким образом пытаясь найти для российского общества оправдание аннексии, показать злодеев, которые были угрозой для жизни мирного населения. Но для каждого понятно, что человек, который проживает в каком-то городе, никогда не будет причинять вред родному городу, убивать родных граждан и замышлять что-то против них. И как показало время, никаких бандеровцев, националистов или, как они говорят, фашистов не нашли. Поэтому это уголовное дело – это все, что они имели. Да и оно разрушилось и не было правдой.

– В Крыму вообще было сопротивление? Были какие-то реальные угрозы планам России по аннексии полуострова?

– Это такой двусмысленный вопрос об “угрозе для аннексии”. Для меня это звучит очень не правильно. “Угроза для аннексии!” Судить человека, который боролся за свою Родину, и осудить за то, что он против захвата его земли… Даже сейчас я не понимаю, какие могут быть обвинения. Вы наблюдаете за Россией и следите за новостями. Слава Богу, каждый украинец знает, что там происходит, и не смотрит эти новости. А если кто-то даже смотрит, он понимает: то, что происходит – это абсурд. Но там люди принимают на веру, и это помогает власти. Никого не удивило, что так происходит. Это нормально для России.

– Как люди, с которыми вы сталкивались в России, воспринимали, что вы осуждены как террорист?

– Это вызывало смех у каждого: и у правоохранителей, и у арестантов. Они так и говорили: “Ну какой ты террорист!” Арестанты говорили при мне правоохранителям: “Посмотрите, какой он террорист. Я и то больше террорист”. Вот такие были разговоры. Мне неоднократно говорили оперативники в исправительных колониях: “Мы видим, что это политическое дело. Но ты осужденный и будешь отбывать наказание из-за этого”.

– Ощущали ли вы, что становитесь “медийным” человеком, что теперь вы не один, а за вами стоят люди, которые следят за вашей судьбой?

– Я перестал бояться. Мне не нужна была поддержка, можно сказать, я ее не просил и не искал. Но я ее ощущал через письма, ОНК(общественная наблюдательная комиссия. – РС), через адвоката и консула, который под конец второго года прибыл и встретился со мной. Это помогало и вселяло надежду, что ребята будут свободны. Ко мне никто не относился как к медийной персоне. Почти никто и не знал в России, кто я, что я. Были люди, которые начинали интересоваться, они меня поддерживали. У меня осталось много знакомых ребят там, и они писали в посольство Украины, говорили, что хотят быть гражданами Украины, изучали украинский гимн. Даже когда я второй раз был в камере тюремного типа, был в одиночной камере, те, кто проходил мимо, кричали: “Слава Украине!” Это было очень приятно, потому что в России много людей, много национальностей, которых притесняют и русифицируют. И много людей, которые слышат, что я из Крыма и я за Украину. Они сразу понимали, кто я такой. Ни обстоятельства моего дела, ни имя Кольченко, ни Сенцова, ни что-то другое, а только эти слова: “Я из Крыма, я из Украины, я считаю Крым Украиной. Из-за этого я за решеткой”. И они меня хорошо понимали.

– Вы видели Алексея Чирния в Ростове?

– Да.

– Как вы встретились?

– Впервые мы встретились на сборах, где при моей помощи людей учили оказывать медицинскую помощь. Он туда пришел, изучал. Так мы познакомились и общались в дальнейшем со всеми, кто ходил туда. Когда я с ним разговаривал (в Ростове, перед выступлением в суде по делу Олега Сенцова. – РС) и рассказывал свое мнение, я не мог сказать ему напрямую, потому что неизвестно, как он поведет себя. Но его слова были такими, что… Он как-то враждебно относился ко мне и к ребятам. Как будто мы ему что-то сделали. Но он говорил, что хочет вернуться в Украину и отбывать наказание в Украине. Хотя этот человек присутствовал, когда меня пытали, и давал прямо при мне показания против меня, и это было ужасное давление.

Все равно, он гражданин Украины, и тоже нуждается в защите. Он такая жертва психологического напряжения, может быть, что-то случилось в его голове. Но он украинец, как бы то ни было, я его простил и ничего не думаю о нем. Я буду бороться, и буду говорить всегда, чтобы этот человек все равно вернулся, чтобы он ни сделал. Украинец есть украинец. Мы не должны выбирать, плохой он или хороший. Мы должны бороться за каждого. И из каждого плохого делать хорошего. Не нужно ставить крест ни на ком. Мы люди, в нас есть Бог, есть вера, мы должны любить и прощать. Поэтому я надеюсь, что народ Украины, который получил от него плохое, понял, что это гражданин Украины, что мы все едины. Нам нельзя делиться на мусульман и православных, украинцев и русских, татар и так далее. Мы едины, граждане Украины. Это наша демократия, наше общество, наше единство и сознательность.

– Есть разница, как Украина борется за своих осужденных и Россия?

– Я очень много времени провел в России, и правда, меня интересовало, что происходит. Я не мог знать, что происходит в Украине, но какие-то политические события, которые происходят в России, я изучал сколько мог, чтобы сделать свой анализ. Это были газеты и радио, телевидение я практически никогда не имел возможности смотреть. Но это и хорошо. Из российских газет и радио я никогда не слышал, чтобы Россия вспоминала Александрова и Ерофеева. Они начали фигурировать только в материалах, журналистских репортажах о Надежде Савченко. Никогда больше не вспоминалось про каких-то военнослужащих (в Донбассе и в украинском плену. – РС). Потому что позиция Россия такая, что “наших граждан там нет”.

И они будут расшибать себе лоб, будут закрывать глаза на 200-х (тела погибших. – РС), которые идут в Дагестан, Сибирь, будут закрывать глаза на смерть и на жизни, чтобы отстаивать свои политические заявления. Потому что, как и в советское время, у них представление, что “российская баба еще нарожает”, а они могут использовать ресурс этой земли и население ради собственной жажды власти. Население очень сильно отравлено пропагандой, и оно обездолено, им нужны деньги. И много людей едет воевать за деньги. В исправительных колониях много тех, кто за пять тысяч долларов поехали туда (в Донбасс для участия в военных действиях на стороне самопровозглашенных республик. – РС). И когда они начали их тратить, попадали в какую-нибудь историю, и их сажали. И почти у каждого была связь с кем-то, кто находился на войне, на Донбассе.

– Какое у вас было представление и отношение к России до аннексии Крыма?

– С началом Майдана Россия стала лгать и говорить открыто много плохого про Украину, украинский народ и ситуацию в стране. До этого мы обычно смотрели в Крыму политические репортажи, российские новости, и они были адекватные – ничего нельзя было увидеть против нас. И у нас ничего нельзя было увидеть против России. Я всегда говорил, что мы выбрали Виктора Федоровича (Виктор Янукович, отстраненный от власти в феврале 2014 года президент Украины. – РС) только потому, что он сказал: “У нас будет российский язык”. И он был пророссийским президентом. И говорить, что мы против России, а выбираем пророссийского президента – это смешно.

В 2013 году я выиграл конкурс по фотографии и поехал в Москву. Мне дали возможность фотографировать профессиональных моделей. Это был март, был снег, очень холодно. Я не видел красоты Москвы. Мое впечатление от Москвы появилось уже во время конвоя, когда меня перевозили к самолету. Я посмотрел на Москву и сказал: “Это очень красивый город, но такой несвободный”. Жаль, очень жаль.

Я не знал до этого про Республику Коми, не знал про Мордовию, не знал географию России, не интересовался политической обстановкой там, стремлениями россиян. Я общался с гражданами России как с обычными людьми, я даже не делил их на украинцев и россиян, относился как к братскому народу. Теперь они сами все испортили.

– Одно из ваших первых заявлений после возвращения касалось планов принять участие в возвращении других политзаключенных украинцев. Как вы собираетесь это делать?

– Я, наверное, в первый раз с вами хочу сказать свои стремления. Для меня все, что произошло, неожиданно. Я не надеялся на обмен. У меня жизнь прошлая осталась в Крыму. И возвращения к моей прошлой жизни уже нет. Когда произошла та борьба во мне внутри, она, можно сказать, изменила склад моего ума, желания и само сердце. Я почувствовал себя гражданином государства, я понял, что такое батькивщина. Находясь уже дома, меня спросили по телефону: “Ты где?” И все понимают, что это вопрос о квартире – а это Украина, здесь я дома. Находился в больнице, смотрел телевизор, изучал какие-то события, думал, что делать, и решил, что я имею большой опыт в помощи арестантам, я видел всю систему, будучи внутри, как осужденный. Я имею юридическое образование и помогал арестантам отстаивать их права, составлял им акты, жалобы, пытаясь их защитить. Я знаю, что хотят люди, которые арестованы, и люди, которые их контролируют.

Я хочу включиться в борьбу за освобождение 29 политзаключенных и каждого пленного на Донбассе. Потому что я увидел, что там происходит. И это ужас, это грустно. А что я слышу от врачей, которые привозят раненых ребят, это нельзя передать словами. И когда я слышу, какие бойцы получили ранения и травмы, что они пережили, мне кажется, что я вообще никогда не страдал. Потому что такую боль почувствовал к этим ребятам. Конечно, нужно бороться за каждого пленного. В ближайшее время я хотел бы встретиться с правозащитными организациями, активистами и волонтерами, государственными структурами, среди тех, которые борются за граждан Украины, где бы они не находились, чтобы включиться в эту борьбу.

Как я сказал, я обладаю юридическим опытом, может, даже большим, чем у многих. И не каждый юрист, не каждый человек знает, как оно там и что человек ощущает. Чем я занимался в Крыму: мы собирали людей на митинги, пять-десять тысяч человек, которые кричали, боролись и делали все, что в их силах. Из-за этого я думаю, что я имею какие-то организаторские способности, возможности и, самое главное, я имею безмерную любовь к Украине и каждому гражданину Украины. Я не вижу своей жизни без помощи нашему обществу, без изменений. И скажу честно: я никогда не был таким счастливым, ощущая такое единение, которое было в Крыму, когда шла аннексия. Матери с колясками с детьми, все шли на митинги и были счастливыми. Люди не боялись ни солдат, ни казаков кубанских, ни местного ополчения, которое было уже с оружием. Мы никого не боялись. Но главное, в то время было много тысяч крымских татар, которые не побоялись. Их надо поблагодарить. Они давали большую поддержку.

Я помню, на протяжении многих километров мы делали полосу с флагами вдоль дороги. Там было много крымских татар, украинцев, русскоязычных украинцев, потому что это Крым, это такой регион. И кто-то, может, и говорил до этого, что “крымские татары имеют что-то против украинцев, они хотят что-то захватить и забрать”. Но я увидел и все увидели, что это ложь. Мы были так едины, наши культуры, наши нации боролись за свободу, и тяжелое время показало, что между украинцами и татарами, между православными и мусульманами нет никаких препятствий. Мы хотим жить вместе в единой Украине. Поэтому нам нужно помнить, что эти люди нас ждут. Это было волеизъявление народа в Крыму.

Мы собирались и протестовали без политиков, политических сил. Мы собрали десять тысяч украинцев, крымских татар, без политической силы и какой-то власти, которые были аморфными, и вышло много тысяч граждан, которые говорили, что “мы украинцы, и Крым – это Украина”. И никому не давали ни денег, ничего. Это была чистой воды самоорганизация населения. Они пришли, они сказали, и мы запомнили, и я надеюсь, что украинцы из других регионов услышат: Крым не поднимал руки и не говорил, что сдается. Он боролся, как мог. Обычные люди выходили и говорили, где народ хочет быть и с кем. Но против силы оккупантов, против целой армии мы ничего не могли сделать. Я шел с украинским флагом, вместе со знакомыми ребятами, это было настоящее счастье. И я не хочу потерять это, потому что Украина, общество, эти ощущения, пленили мое сердце больше, чем все на свете. И это так глубоко, что ничего не изменить.

Но я обычный человек, и до этого у меня было хобби, я фотографировал. К сожалению, сотрудники ФСБ украли у меня все оборудование. Со временем, когда у меня появится возможность, я хочу заниматься фотографией, но лишь для самовыражения, для искусства – для себя и тех людей, которым будет интересно. Но не для работы за деньги. Это, конечно, нельзя забывать, потому что фотография стала частью моей жизни. И нельзя то, что дал Бог, выкидывать и терять эту любовь.

– Вы ощущаете свою ответственность перед Украиной? Вас всего трое вернулось, но к вам приковано сейчас такое внимание.

– Прежде всего, я хотел бы сказать, что немного наоборот. Не я тот человек, который нужен людям Украины, это люди Украины нужны мне. Это я не могу без них жить. Они без меня, я уверен, справятся. Конечно, нас не так много, но у нас есть какой-то пережитый опыт. Мне сложно сказать, что мы как-то отличаемся, потому что я только что говорил: видел Донбасс, видел людей, которые прошли войну. После этого говорить что-то за себя, что я говорю что-то значимое, даже стыдно. Я был в тюрьме, были ужасы, кошмары. И я хочу донести до общества, что мы едины и каждый нужен друг другу. Не кто-то один кому-то, а каждый человек должен делать что-то для каждого. Только любовь брата к брату сможет поднять это государство к тому уровню, чтобы другие смотрели на нас и брали пример.

Конечно, нас мало, но это лишь пока. Мы сделаем так, чтобы нас было много. Чем больше нас будет тут, тем больше мы сможем сделать доброго для государства и каждого гражданина. Я надеюсь, что наша власть и наш народ будет продолжать ту борьбу, которую вели. Именно Петр Порошенко(действующий президент Украины. – РС), который постоянно ездит на встречи, разговаривает, Ирина Геращенко (первый заместитель председателя Верховной Рады. – РС), которая общается с очень тяжелыми людьми. Она отстояла Надежду, героя Украины, спасла ее из плена. Тот символ, который в России представили как наибольшего злодея в истории за два года. Это украинская власть, она сильная. Но ничего бы не было без поддержки народа. Только народ, акции, журналисты, выставки, которые делали для меня. Фотографии я видел, футболки, вам не передать, это так трогательно. Сердце сжимается, когда находишь письмо и видишь, и такое и такое пришло. Ты не понимаешь, как для меня, для обычного украинца, важно, что так происходит.

Какая бы ни была экономическая ситуация во время войны, государство делает так, чтобы возвращались его граждане. Я лично говорил Порошенко, который был в этой больничной палате. Я держал его за руку и говорил: “Когда такое было, чтобы президент приезжал и встречал обычного гражданина”. Это не передать словами. Я могу сказать только о том, что каждый наш человек может быть уверен, что наше государство его не оставит. Рано или поздно оно поборет экономические проблемы и проблемы власти, которые существуют. И когда это случится, мы будем хорошо жить – я в это верю. Не может быть иначе, потому что я дома. И это для меня главный пример. Я вернулся из российского плена, и это очень трогательно. Я не могу подобрать лучшего слова.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Радио Свобода 20 июня 2016
22 Июн

ВИДЕО: Геннадий Афанасьев: Крым – это только тюрьма

Крымчанин Геннадий Афанасьев, освобожденный из политзаключения в России, рассказал Крым.Реалии о том, почему в ближайшее время не вернется на свою Родину – в Крым.


«Я не могу ехать в Крым, потому что я видел много ситуаций, когда люди по моим статьям, люди, которые высказывались против государственной власти России, были освобождены, но не могли провести на свободе более года или двух. У них находили оружие или наркотики и она снова попадали в тюрьму. Поэтому, я уверен, что в Крыму при российской оккупации, это будет только тюрьма».

Опубликовано Крым.Реалии 19 июня 2016
admin Опубликовано в рубрике Без рубрики
22 Июн

МИД Украины: Геннадий Афанасьев будет участником процесса по освобождению украинских политзаключенных

Министерство иностранных дел Украины пригласило бывшего политзаключенного в России и недавно освобожденного крымчанина Геннадия Афанасьева для участия в межведомственном совещании по вопросу дальнейшего освобождения украинских политзаключенных, удерживаемых в Российской Федерации. Об этом сообщает пресс-служба ведомства.

AB307C42-5FFB-448B-BD5E-00154E9F8565_w640_r1_s

«Геннадий Афанасьев и его адвокат были приглашены принять участие в межведомственном совещании, которое состоится 23 июня с.г. с участием представителей причастных министерств и ведомств, известных правозащитников и адвокатов незаконно удерживаемых на территории Российской Федерации украинских граждан, во время которого будут обсуждаться дальнейшие действенные шаги освобождения украинских политзаключенных», – отметили в МИД.

В украинском внешнеполитическом ведомстве рассказали, что этот вопрос обсуждался 21 июня во время встречи в департаменте консульской службы МИД Украины с Геннадием Афанасьевым, его матерью Ольгой Афанасьевой и российским адвокатом украинца Александром Попковым.

«Геннадий выразил отдельные слова благодарности министру иностранных дел Павлу Климкину, отметив, что до сих пор хранит многочисленные письма министра, полученные им в российской тюрьме, ставшие для него весомой поддержкой в борьбе за свободу в сверхсложных условиях содержания», – отмечается в сообщении.

Геннадий Афанасьев в интервью Крым.Реалии ранее заявил, что намерен бороться за освобождение всех украинских политзаключенных в России. По словам крымчанина, ему в этом поможет его образование и опыт, полученный в российской колонии.

Геннадий Афанасьев и еще один украинец Юрий Солошенко вернулись в Украину из российского заключения 14 июня. Их обменяли на одесситов-представителей СМИ – Елену Глищинскую и Виталия Диденко, которых обвиняют в сепаратизме. Они были среди организаторов и активных участников так называемого «Народного совета Бессарабии».

В России 26-летнему Геннадию Афанасьеву инкриминировали создание на территории Крыма террористического сообщества и осудили в 2015 году к семи годам заключения, а 74-летнему Юрию Солошенко присудили шесть лет заключения по обвинению в шпионаже.

Геннадий является фигурантом так называемого дела «крымских террористов», по которому также осуждены Олег Сенцов, Александр Кольченко и Алексей Чирний. Они были задержаны сотрудниками ФСБ в Крыму весной 2014 года, когда полуостров аннексировала Россия. Позже их этапировали в Россию, где осудили за организацию терактов и поджоги офисов политических партий на полуострове.

Кольченко и Сенцов вину не признали, и получили по 10 и 20 лет колонии соответственно.

Министр иностранных дел Украины Павел Климкин 17 июня заявил, что на сегодняшний день в заключении на территории России находятся 12 украинцев, на территории Крыма – 16.

Опубликовано Крым.Реалии 21 июня 2016
17 Июн

ІНТЕРВ’Ю: Без жодного шансу. Афанасьєв і Солошенко про те, як ФСБ ламає людей у полоні

Звільнені 14 червня політв’язні Геннадій Афанасьєв та Юрій Солошенко зустрічають нас у лікарні, куди їх доправили одразу після прильоту в Україну. Навіть рідні змогли побачитись з ними не в аеропорту, перша зустріч відбулася у лікарняних палатах.

“Забагато вражень, перевтомлюємось… Ми звикли, що з нами нічого не коїться – останні роки ми ж були у в’язницях. І якась метушня для нас є дуже великим стресом”, – ніби вибачаючись, кажуть наші співрозмовники.

Вони погодилися спілкуватися вдвох – бо після пережитого відчувають себе майже сім’єю, хоча й не були в одній камері у російській в’язниці.

Так і розповідають, по черзі гортаючи в пам’яті дні останніх двох років. Підтримують один одного і з півслова розуміють те, що нам важко уявити.

Ось Геннадій розповідає про затримання, побиття. Присутня в кімнаті мама Ольга Афанасьєва зі сльозами на очах виходить за двері.

Потім він пригадує, як його змушували підписувати свідчення – і Юрій обіймає його за плечі, щоб заспокоїти і сказати: “Ніхто не знає, як вчинив би в такій ситуації”.

Вони сидять поруч.

25-річний Геннадій – у футболці з тризубом і таким самим кулоном на шиї, поряд – український прапор.

“Це все друзі подарували”, – тішиться він і одразу перепрошує, що говоритиме українською повільніше, бо давно нею не спілкувався. На пропозицію розмовляти як йому зручніше, категорично відказує: “Ні, українською – це принципово”.

Інтелігентний 74-річний Юрій – у простій білій футболці, лікарняних штанях і з хустинкою, яку постійно мне в руках. Під час розповіді Гени про тортури, в Юрія червоніють очі.

В обох попереду – обстеження і лікування, повернення до мирного життя в Україні. Та наразі вони не заглядають так далеко наперед – питання про плани на майбутнє кілька разів зависає у повітрі і залишається без відповіді.

Їм справді важко говорити, лікарі не дозволяють тривожити пацієнтів. Але Геннадій і Юрій розповідають багато й емоційно.

“Людям треба про це знати”, – пояснюють вони.

Заради тих українців, хто досі лишається в російських в’язницях, деякі подробиці ми поки публікувати не можемо. Однак сподіваємось, що колись про це можна буде говорити вголос.

Геннадій Афанасьєв

 

Народився в листопаді 1990 року у Сімферополі. Закінчив Таврійський національний університет за спеціальністю “право”, працював фотографом. Під час захоплення півострова Росією допомагав українським військовим, які перебували у Криму, брав участь у акціях протесту. У 2014-му, коли Гену арештували, йому було лише 23 роки. Зараз йому 25.

ЦЕ ТРЕБА КАЗАТИ. ЛЮДИ ПОВИННІ ЗНАТИ, ЩО КОЇТЬСЯ. БО Я НЕ ОДИН ТАКИЙ

9 травня 2014 року я йшов на параді до Дня Перемоги в Симферополі з фотокарткою прадіда.

Після цього вирушив до знайомої дівчини, яка жила неподалік – в центрі міста. Але по дорозі на мене накинулись хлопці в цивільному з автоматами і заштовхали до машини. Поряд стояли журналісти, які знімали все це.

У машині мене кинули на підлогу, вдягнули на голову мішок і повезли.

Поки їхали – били в живіт і голову, розпитували про різних людей, погрожували, що везуть до лісу, що буду сам собі рити могилу.

Зрештою, довезли додому – вони вже знали, де я живу. Забрали ключі від квартири, і ось так, з мішком на голові, завели у квартиру, кинули на підлогу. Вдома щось шукали, але нічого не знайшли. Після цього вже повезли до ФСБ у Криму, і звідти – до місця тимчасового утримання на 10 днів.

Зазвичай там тримають три дні, а далі перевозять до слідчого ізолятора. Але мене тримали 10 – їм це було потрібно.

Адвоката при мені не було, зате було дуже багато слідчих з Москви і таких дуже великих хлопців з Кавказу, співробітників ФСБ. Я був прикутий до залізного столу. Спочатку вони розмовляли, погрожували, я нічого не казав.

У перший день було просто биття.

Підняли до другого поверху – там спеціальні люди і слідчий. Знову ставили різні питання.

Зрозумівши, що я не знаю фактів, які їх цікавлять, почали вимагати дати свідчення проти себе. Що я зізнаюся в тому, що нібито хотів підірвати пам’ятник Вічного вогню 9 травня.

Це абсурдно, бо я сам був серед людей, які йшли до пам’ятника! Мене там і затримували, і це бачило дуже багато народу.

На цьому другому поверсі вони вдягли боксерські рукавиці й били ними по голові – аби не було синців.

Це був перший день.

Мене відвезли на ніч в це місце тимчасового утримання. Усі 10 днів, поки був у цьому місці, – не давали спати, їсти, не було навіть туалетного паперу, нічого не було. Якесь підвальне приміщення, було дуже холодно.

Протягом перших 5 днів застосовували… Просто пакет вдягали на голову, душили…

(Генадій замовкає, за мить продовжує).

Це треба казати. Люди повинні знати, що коїться. Бо я не один такий. Я бачив багато таких прикладів: так робили не з усіма – а з тими, хто їм був потрібен.

До мене в камеру заводили Олексія Чернія, який при мені казав, що я такий-то, такий-то.

Ми з ним зустрічалися до цього. На самому початку окупації Криму я організував спільноту, яка займалася медичною допомогою для наших бранців, які знаходилися в оточенні.

Саме у цій спільноті ми познайомилися з Чернієм.

Так-от, Черній давав показання на мене і на хлопців.

Це був психічний тиск: коли людина проти тебе свідчить, а слідчі кажуть, що тобі вже нікуди піти, нічого зробити.

Слідчі казали, що в мене немає шансів: “Ти отримаєш 20-25 років. Можеш лише зізнатися, і тоді отримаєш менше”.

Я вирішив, що якщо на мене дали свідчення, і йдеться лише про підпал – я підписав згоду.

Я ні на кого не давав свідчення, лише сам визнав свою провину.

Потім вони зацікавилися вже Олександром Кольченком і Олегом Сенцовим. На них дав свідчення Черній.

Після цього почалися вже серйозні катування.

Вдягали протигаз на голову зі шлангом, відкручували нижній клапан і бризкали туди балончиком – починалося блювотиння, ти починав захлинатися в цьому, бо ти в масці.

Коли захлинаєшся, маску знімають, дають понюхати нашатир – і все повторюють.

Продовжилося тим, що під’єднували електричні дроти до статевих органів – і били струмом. Якщо удушення ще можна було витримати, це вже був інший біль. ТАК змушували ставити підписи на документах.

Просто ставити підписи, і все.

Я розумів, що там. Я бачив, що написано. Але я сам власноруч не писав, все було вже заготовлено, весь текст.

Майже під кінець, коли вони вимагали укласти з нами угоду, мене роздягли, поклали на підлогу, якісь люди тримали – і паяльником коло тіла водили й розповідали, що буде, коли цей паяльник потрапить під мене.

Найголовніше – у мене є мама – і вони погрожували добратися до неї. Це подіяло…

Я себе засуджую, караю зараз за те, що не був міцніший. Я відмовився від своїх слів, але…

Я підписав ті документи, і мене перевезли вже до Москви. З тими ж погрозами змусили виступити на телебаченні, сказати, що їм потрібно. Я пам’ятав, що зі мною робили останні дні – і не вірив, що хтось мене може захистити, аби це не повторилося. Тому я просто повторив те, що вони вимагали сказати.

Мені говорили: “Так будеш спокійно собі сидіти в тюрмі біля дому, де тепло й гарно, а якщо ні – потрапиш до дуже поганих місць“. Я вірив, що вони можуть це зробити.

Коли до мене приходили правозахисники, я їх остерігався. Ну, скажу я цим людям, що зі мною було. А що буде потім? Не знаю.

ПІСЛЯ ТОГО, ЯК Я НА СУДІ СКАЗАВ, ЩО КОЛЬЧЕНКО І СЕНЦОВ НЕ ВИННІ, У МЕНІ ЩОСЬ ЗМІНИЛОСЯ – Я ПЕРЕСТАВ БОЯТИСЯ

Весь перший рік-півтора у мене в душі велась страшна боротьба через свідчення проти невинних хлопців.

Я тримався до їхнього суду, бо вважав, що якщо я себе викрию, вони зроблять так, щоб мене зовсім до суду не повезли.

Я хотів, щоб це була несподіванка на суді. Я дочекався.

Я вже вирішив, що все, це кінець. Написав листи з вибаченнями за всі мої гріхи до всіх моїх друзів, до матері, – і пішов до суду.

Відразу після цього виступу оперативники ФСБ у Ростові влаштували побиття. Завдяки тому, що з’явилися адвокати й захисники, вони змогли зафіксувати ці травми, які були мені нанесені.

Росіяни виконали свої обіцянки – повезли мене до сучасного ГУЛАГу в Республіці Комі, до єдиної в Росії такої виправної колонії. Там я був навіть не в колонії, а в суворому бараці.

Я не зможу вам це пояснити – хто там не був, не зрозуміє.

Та й сам переїзд був дуже важким – на дворі 40-45 градусів, вагони так нагріваються, що їх треба охолоджувати пожежною машиною. Усередині – ні води, ні туалетів. Це загальні умови для російського арештанта. Вони так живуть, як тварини, інакше не сказати.

Мене перевезли вже до колонії, там в мої речі підкинули лезо.

Ми судилися, але вони відмовляються навіть пред’явити відеозапис з ночі, кажуть: “Це не має стосунку до справи”. Ні свідків, ні захисту – просто відмовляються, і все. Через це лезо мене відразу перевели з карантину до штрафного ізолятора, а потім до бараку суворого режиму.

Це такий великий барак, десь по метру-півтора від стін ідуть залізні грати, і за ними ходить варта. Ви ніби у зоопарку, навколо вас люди, вони бачать вас. А поряд – 100 людей на 150 квадратних метрів.

Нема де сидіти, лежати заборонено, усе заборонено. Це перший такий барак суворого режиму на всю Росію.

Але я скаржився на умови, постійно скаржився. Знаєте, після того, як я прийшов на суд і сказав, що Кольченко і Сенцов не винні, у мені щось змінилося – я перестав боятися.

Але я нікому не вірив. Навіть коли до мене прийшов мій адвокат Попков, він показував свої свідчення, паспорти, бо я казав: “Я не буду з вами розмовляти”.

Там, у Республіці Комі, я дуже тяжко захворів.

Самого діагнозу я не знаю, мене перевіряють. На шкірі були дуже великі запалення, які не проходили, їх треба було лікувати, але ніхто цього не робив. Тому я їх вирізав. Ми з хлопцями рвали простирадло, перев’язували, потім прали і знову перев’язували. Брали ще якийсь дитячий крем і мазали ним – що могли, те й робили.

Через деякий час мені почали приносити пігулки – антибіотики. Але через них почалось інше захворювання, бо пошкодився шлунок.

Ці запалення на шкірі зникали, а потім за тиждень-два знову з’являлись.

За деякий час мені підкинули в зимову куртку телефонну сім-карту. Куртка була в окремому приміщенні, яке на ніч замикається. Зранку я пішов на вулицю – у нас був плановий обшук.

Коли я повертався, тільки до мене одного підійшли і сказали: “У нас є оперативна інформація”. Мовляв, ти до цього на 4 дні їздив до лікарні, і коли виїжджав, інші арештанти підкинули сім-карту. Хоча там я був один у штрафному ізоляторі.

Я наполягав, щоб ця сім-карта була вилучена з колонії слідством Російської Федерації, аби вони зробили білінг, роздрукували текст, і побачили, що це не мої розмови. Але вони в перші дні цю картку знищили.

Мене повезли до міста Мікунь – там є жіноча виправна колонія №31. У маленькому приміщенні знаходяться найбільш небезпечні злочинці. Мене тримали в одиночній камері.

2 місяці 15 днів я був постійно один, зовсім нікого не бачив. Біля мене були лише книжки.

У перший час були листи. Але в останній місяць вони знову не доходили, та й мої не відправляли чи вони почали губитися, як пояснювали мені – “Сьогодні в нас були якісь дії і, можливо, ті люди їх загубили”, або “Жінка попросила, передала через своїх співпрацівників, і вони їх загубили”.

Через рік і три місяці їхав до Ростова. Я спустився донизу і там мені видали мої речі. Серед них були всі листи, які я відправляв людям і всі листи, які мені люди відправляли. Там була і книжка Тараса Григоровича Шевченка, я її привіз з собою.

До цього часу приходили листи лише від матері.

До виправної колонії теж приходили листи, але не довго – я скаржився, писав листи повсюди. То мені заборонили листи, і вони зовсім перестали приходити.

…Те, що ми (із Юрієм Солошенком – УП) вам розповідаємо – це все дуже стисло.

Бо кожен день людина, яка знаходиться в камері, тим більше якщо вона одна в цій камері – це як ціле кіно, цілий світ для неї. Вона не знає нічого, що буде в наступний момент. І вона все це переживає.

Нам є ще дуже багато чого розповісти – і про беззаконне слідство в Росії, і про історії, долі інших хлопців та дівчат, які були поруч з нами.

Це треба поступово, крок за кроком йти – щоб згадати, відчути й донести до вас. Два роки і два місяці – це не можна передати за 10-20 хвилин.

МИ, ПОЛІТВ’ЯЗНІ, ЯК ЄДИНА ЛЮДИНА В ЄДИНІЙ КРАЇНІ, ЩОСЬ ОДНЕ СПІЛЬНЕ У НАС

Юрій Данилович (Солошенко – УП) називає мене своїм онуком, я його – своїм дідусем.

Ми хочемо зустрітися з усіма політв’язнями, бо відчули, що ми як єдина людина в єдиній країні, щось одне спільне у нас.

Тому Олег Сенцов для мене особисто – це герой. Він вже як частина сім’ї. Ми зробимо все, що в нашій змозі, щоб повернути додому кожного хлопця. Це наша мета.

Я один раз бачив Сенцова в Криму на якомусь фестивалі, там і познайомився з ним. Бачив лише один раз і, мабуть, не згадав би, якби не ця ситуація.

От, ви питаєте, що порадити іншим українцям, які опиняються в полоні у росіян?

Краще там взагалі не опинятись, тому що на справедливий суд і гуманне поводження розраховувати марно.

Якщо українець у безвихідді – хай збереже своє життя, і ми врятуємо його з полону.

І в нас буде здорова людина, наш громадянин.

Не треба вмирати, не треба віддавати своє життя, якщо ти не можеш його ніяк зберегти.

Юрій Солошенко

 

Родом з Полтавщини, закінчив Харківський національний університет, пропрацював 48 років на оборонному заводі “Знам’я” – від інженера дослужився до гендиректора. Завод спеціалізувався на виготовленні радарів і комплектуючих до зенітно-ракетних комплексів. Єдиним замовником на ці деталі була Росія. У 2010 році пішов на пенсію, однак попри закриття заводу, користуючись старими зв’язками, допомагав Києву і Москві у торгівлі спецобладнанням. Має дружину та сина. Юрія Даниловича арештували, коли йому було 72 роки. 11 днів тому йому виповнилося 74.

Я ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАМ НАПИСАНО, В ЭТИХ “СЕКРЕТНЫХ” БУМАГАХ

Я был директором завода, постоянно работал с Минобороны России. Это был наш единственный заказчик, потому что мы делали продукцию военно-технического назначения, изделия, которые эксплуатировались в Вооруженных Силах РФ.

Мы нормально работали одним коллективом еще с советских времен. Нас приглашали на семинары, которые из-за нашего присутствия считались международными. Мы приезжали туда со своим флагом, поднимали его под звуки гимна Украины. И это было так приятно, такое искреннее уважение.

Как-то один из этих генеральных заказчиков, полковник российской армии, позвонил и сказал, что они приобрели большую партию наших изделий и просят наше “добро” для использования в их комплексах.

Говорю ему – надо проверить, что изделия действительно кондиционные. Он спросил: “Можешь это сделать?”

Я долго отнекивался – собирался ехать лечить жену, у меня уже были куплены билеты. Да и с завода я ушел еще в 2010 году. Но они так настаивали: “Ну приедь, на один день. Аппаратура есть. Приедешь и уедешь”.

Уговорили. Приезжаю в Белгород, прохожу паспортный контроль, пограничница проверила мои документы, ушла, потом возвращается: “Дайте ваш паспорт еще”.

Даю ей паспорт. Она зашла в соседнее купе и, слышу, по телефону передает мои паспортные данные куда-то. И я понял, что меня “ведут”. Я уже тогда догадывался, что что-то не то… Но я с Колеговым (руководитель департамента гособоронзаказа ОАО ”Росэлектроника”, который и вызывал Солошенко в Россию – УП) работал 12 лет, будучи директором.

Хотя я даже фамилию эту произносить не хочу. Не могу назвать его человеком. Уже сколько я себя убеждал, что я же христианин, и надо прощать – но некоторых подлецов прощать просто не в состоянии.

Думаю: “Ну вот, ведут меня. Ну и что? Я еду в простой рубашке, джинсах, босоножках, три тысячи российских рублей в кармане и обратный билет. Колегову пообещал, я с ним работал сколько…” Вроде и причины не вижу какой-то, чтобы возвращаться.

В Москве меня встречают этот Колегов и Демьянов, тоже полковник, бывший: “Что, так просто приехали, без ничего?”

Я им: “Я же на полдня приехал, без ничего. У вас аппаратура есть для проверки?” – “Есть”.

Приезжаем в их офис, во дворе стоит какая-то машина, в офисе изделия, которые я знаю. Захожу. Не успел я, как положено, поздороваться, и тут дверь настежь распахивается – и по всем правилам детективного жанра: “Всем оставаться на местах! ФСБ!”

Думаю: “Наверное, что-то эти ребята где-то накуролесили… Это за ними, я тут не при чем”.

Когда подскакивает ко мне подполковник, меня к стене, руки на стену, ноги на ширину плеч. Я ничего не понимаю. Обыскали, взяли два телефона, положили в полиэтиленовый пакет, дают: “Возьми свои телефоны”. Смотрю, там с телефонами какие-то бумаги лежат.

Я говорю: “Это не мое”. – “Нет, это ваше. Вы с ними ездили”.

Оказывается, они подготовили какие-то вроде бы секретные документы, за которыми я приехал, чтобы выкрасть их у России.

“Секретными материалами” оказались бумаги на системы С-300, которые эксплуатируются в Вооруженных Силах Украины 40 лет, и комплектующие делаются на киевском заводе “Генератор”.

Повязали, наручники, фотографируют, все как положено.

Единственная “улика” – это эти телефоны с документами, которые они сами подсунули. На бумажках даже отпечатков моих не было. Я их не читал, я до сих пор не знаю, что там написано, в этих бумагах. Они меня абсолютно не интересовали.

Приезжаем в следственное управление. Думаю, сейчас разберутся, и я поеду домой. У меня билет на 9 часов 15 минут. Смотрю, они так на полном серьезе это все, составляют протокол задержания.

Следователь сообщает мне: “Мы известили посольство”. Приезжаем на суд, я опять начинаю говорить, что это абсурдное обвинение.

Но судья мне: “Дело не в обвинении, а в том, чтобы до окончания разбирательства решить вопрос о мере пресечения”. И принимает решение на два месяца поместить меня в изолятор в “Лефортово”.

Закрыли меня в одиночной камере. На следующий день сопровождают под конвоем в следственное управление.

Потом мне опер говорит: “Вы пишете эти ходатайства, над вами все смеются. Мы умеем писать, мы все написали и обосновали правильно.

Принимайте российское гражданство, и вас переведут в статус свидетеля. Мы не за вами следили, а за Колеговым. Вы же знаете, у него такая должность, он всегда под нашим наблюдением был. Вы вроде как попутно. Если вы примете гражданство, мы переведем вас в статус свидетеля, будете под защитой закона России о защите свидетелей”.

Ну, я, естественно, не согласился.

Тогда они просто меня закрыли.

“ЕСЛИ ВЫ ПРИЗНАЕТЕ СЕБЯ ВИНОВНЫМ В ШПИОНАЖЕ, ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ПЕРЕВЕДЁМ НА ДОМАШНИЙ АРЕСТ”

Мои друзья в Москве очень помогли, сразу обеспечили всем, что должен иметь арестант, потому что я даже зубную щетку оставил в поезде – собирался этим же поездом возвращаться обратно.

А в следственном управлении мне говорят: “Тут ходит один адвокат от ваших друзей. Он только навредит вам, потому что его специально прислали, чтобы он выведал, по какой причине вы изолированы, чтобы обезопасить своих, этих руководителей”. Всячески настаивали, чтобы я отказался от этого адвоката.

2 октября суд по продлению меры пресечения. И после суда… Мне опять продлевают строк на два месяца.

Когда я узнал, что меня не отпускают, у меня чуть инфаркт не случился, я действительно себя плохо почувствовал. Надеялся, что два месяца – и недоразумения закончились.

Проходит месяц, я из камеры не выхожу. Через месяц и пару дней меня приводят под конвоем в следственное управление, говорят: “Не можем проводить следственные действия. Ваш адвокат не хочет приходить. Поэтому мы вам советуем вот такого-то адвоката, такой отличный, принципиальный”.

Короче, “рекомендуют”. Привели его, а он говорит: “С завтрашнего дня начнем готовить материалы по переквалификации статьи, потому что шпионаж – это особо тяжкая статья, от 10 до 20 лет, ни амнистии не подлежит, никаким поблажкам”.

Пообещал много – “но только деньги вперед, тогда начинаем работать”.

Ну, дети мои заплатили ему деньги.

А адвокат, как деньги получил, сразу заявил: “У вас два варианта – признать себя виновным, тогда получите по минимуму, 10 лет. Если не признаете себя виновным, получите 20 лет”.

А я говорю ему: “Посмотри на меня. 10 или 20 лет для меня разве имеет значение? Конечно, я не буду признавать себя виновным”.

В общем, без адвоката я был 10 месяцев, и месяцев 8 был без консула. А им надо уже что-то закрывать.

Я не признаюсь – а у них, очевидно, недостаточно материалов. Вызывают меня в очередной раз и говорят следующее условие досудебной сделки со следствием: “Если вы признаете себя виновным в шпионаже, мы вас через неделю переводим на домашний арест”, – к моему приятелю, который живет под Москвой.

Обещают, что у начальника управления друг – заместитель председателя Московского городского суда, он с ним договорился, – я получу условное наказание.

Мне дети пишут, какие меры принимаются, что ездят в Киев, договариваются, потом правозащитники приходили. Российский омбудсмен Элла Памфилова сказала: “Я сейчас вам помочь не могу, только после суда”.

Я знаю, что обвинение абсурдное, что в Украине никто не поверит, что я пытался выкрасть именно эти материалы – потому что они есть у нас!

Я думаю: “Хорошо”. И соглашаюсь на домашний арест.

Но сначала сказал этому следователю: “Я тебе не верю, пусть кто-нибудь из твоего руководства подтвердит”.

Пришел начальник отдела, полковник Растворов и говорит: “Данилович, у меня отец тоже Юрий Данилович, и тоже 1942 года. Я вас так уважаю. Я когда сообщил заместителю председателя суда, сколько вам лет, он сказал: “Да какие разговоры? Условно, пусть едет домой, все будет сделано”.

Они поехали к моему приятелю, взяли у него расписку, что у него есть жилье, где я могу содержаться под домашним арестом. Показывают письмо, я почерк друга знаю. Думаю – может быть, и так…

Подписал эту страшную бумагу.

Я даже её не дочитал, настолько это было неправдоподобно, абсурдно и ужасно.

Через некоторое время, приглашают меня опять в это следственное управление. У начальника стол накрыт, бутылка коньяка и бутерброды. “Понимаете, все согласны, кроме одного. Он сказал, что у вас нет регистрации в России, поэтому вас нельзя под домашний арест… Давайте выпьем”. Пить я не стал…

…Мне следователь как-то в порыве откровенности сказал: “Если я вынесу вам оправдательное заключение, то это значит, что я пошел в отдел кадров увольняться. Вопрос вашего задержания решался на уровне руководства Генпрокуратуры и ФСБ”.

У меня там не было совершенно никаких шансов. Я писал в администрацию президента и начальнику следственного управления. Ни ответа, ни привета.

Проходит время, надо уже знакомиться с материалами дела. Опять адвоката нет, я один.

Прочитал первый том. В первом томе ФСБ пишет справку, что в Украине эти изделия освоены в производстве на одном из заводов. Справка в мою пользу, получается, если бы ее кто-то умный почитал.

Нигде в тексте моих разговоров ни одного разговора по моей инициативе нет. Все это специально так готовилось. Мне звонили, говорили, и такие вопросы… Я уже потом понял – специально провоцировали, чтобы я что-то сказал, что это меня может интересовать.

Один том я подписал. Всего 4 тома. Меня торопят: “Давай бегом, потому что все ж договорено, все надо быстро”.

Потом все очень быстро закрутилось. 11 числа я подписал все тома, 16 числа их получили в прокуратуре и зарегистрировали мое дело, и 19 я получил уведомление, что оно отправлено в суд.

Я думаю: “Может, на самом деле, так решили меня быстренько по условному наказанию домой отправить?..” И приходит сразу с суда сообщение – назначено судебное заседание на 1 октября.

МЕНЯ НЕ БИЛИ – ПЫТАЛИСЬ СЛОМАТЬ МОРАЛЬНО

Суд был закрытым, никого не пускали, ни телевидение, ни консула.

На третьем заседании я выступал в свою защиту. Судья слушал меня. А в приговоре написано, что мои слова “суд воспринимал критически”.

14 числа зачитали приговор. Туда уже допустили всех. И правозащитников, и консула.

И вот приходит письмо – выполнить приговор и отправить меня по месту отбывания наказания. Я в это время был в больнице “Матросской тишины”. Элла Памфилова через правозащитницу Зою Светову передала, что 10 декабря на встрече с президентом Путиным будет обсуждать и вопрос моего помилования.

И вот 10 декабря я жду. Включил телевизор, там показывают сюжет – Элла Памфилова сидит, с Путиным разговаривает о чем-то… Тут открывается эта кормушка: “Солошенко, с вещами на выход”. Ребята говорят: “Ну все, Памфилова все решила”. Я тоже так подумал, собираю вещички.

А меня в накопитель – и на этап.

…Эти столыпинские вагоны. Он похож на обычный: коридор, вдоль него купе, только там всюду решетки. Окон в купе нет. По три полки с двух сторон. 12 человек в купе, все курят. Спрашиваю конвоира: “Если пожар сейчас в купе начнется, ты откроешь решетку, чтобы мы выскочили?” Говорит: “Нет, мне проще вас по акту списать, чем потом отчитываться, где вы все разбежались.

До колонии меня сначала в Нижнем Новгороде положили в больницу СИЗО на две недели, а потом собирались на этап. Но мне стало плохо, меня положили в областную тюремную больницу на территории 5 колонии. Там пролежал 2,5 месяца. Оттуда уже перевели в колонию.

Там я уже мог позвонить по телефону. Я уже знал, что предпринимаются какие-то действия, на что-то надеялся.

Я сидел с очень уважаемыми людьми – два доктора наук. Один – полковник спецназа, мужик настоящий, боевой, с орденами. А с одним грузином я разучивал по его просьбе гимн Украины и вполголоса пели в камере. С парнем 22-летним Лешей из Кузбасса я как-то к слову вспомнил Тычину: “Щоб жить, ні в кого права не питаю, щоб жить, я всі кайдани розірву. Я стверджуюсь, я утверждаюсь, бо я живу“. А он попросил написать на титульном листе его дневника.

Меня не били – пытались сломать морально. Мне терять…(делает паузу – УП) Конечно, я хотел увидеть своих внуков. Мне следователь говорил: “Конечно, лучше умереть дома”, – а я думаю: “Не дождешься”. Ну вот, я дома почти.

Есть такая организация “Российский узник” – писали мне. Есть “Русь сидящая”. А есть просто люди, которые увидели где-то в интернете, писали. Из Канады какая-то девочка Оля написала.

Когда меня перевозили, отдали письма, одно из них от заслуженного деятеля искусств Украины Сергея Архипчука, который меня поздравил с Днем рождения 6 мая. А я его получил 6 декабря. Мне письма и Валерия Лутковская писала, и Климкин.

В России рассчитывать на какой-то гуманизм совершенно не приходится. У этого монстра, России, одна власть – это самодержец всея Руси и опричники ФСБ у него.

Тем, кто сейчас находится в заложниках в РФ, хотел бы сказать, чтобы держались, верили, потому что Украина о них не забыла – она борется за каждого своего гражданина.

Веру терять нельзя.

Если бы я не верил, что я когда-то буду дома – не знаю, дожил бы до этого дня.

Я засыпал и просыпался с этой мыслью, это стало молитвой.

Оксана Коваленко, Галина Титиш, УП

Опубліковано УП 17 червня 2016 
14 Июн

ВІДЕО: Ми будемо боротися за наших хлопців у полоні – Афанасьєв

Геннадій Афанасьєв дав ексклюзивний коментар Громадському після того, як разом із Юрієм Солошенком прибув до України. Він розповів, що буде боротися за українців, які і  далі знаходяться у російському полоні.

16

«Я дуже радий, що так усе закінчилося. Ми будемо боротися за наших хлопців, за людей, які знаходяться у полоні. І навіть за російських громадян, які перебувають у скрутному положенні. Я дякую Петру Порошенку та українському народу. Ті листи, та підтримка, яка надходила, вона дійсно допомагала», — сказав Афанасьєв.

«Українська свідомість вона є. Тепер ми будемо віддавати все, що у нас є заради Української держави, заради України, заради українскього суспільства», — сказав Афанасьєв.

Нагадаємо, раніше засуджені в РФ Афанасьєв та Солошенко повернулися до України.

Опубликовано Hromadske.ua 14 июня 2016
14 Июн

Афанасьев и Солошенко прибыли в Украину

Кортеж с Геннадием Афанасьевым и Юрием Солошенко, включая автомобиль “Скорой медицинской помощи”, около 18.00 выехал из аэропорта “Борисполь”. 

kor

В “Научно-практическом центре профилактической и клинической медицины” Государственного управления делами с освобожденными встретился президент Петр Порошенко.

solo

Прямая трансляция доступна по ссылке.

14 Июн

Кремль сообщил о помиловании Солошенко и Афанасьева

Президент России Владимир Путин своими указами помиловал Геннадия Афанасьева и Юрия Солошенко, сообщает во вторник пресс-служба Кремля.

Владимир Путин помиловал Геннадия Афанасьева, осужденного 17 декабря 2014 года Московским городским судом, освободив его от дальнейшего отбывания наказания в виде лишения свободы.

Другим указом Владимир Путин помиловал Юрия Солошенко, осужденного 14 октября 2015 года Московским городским судом, освободив его от дальнейшего отбывания наказания в виде лишения свободы. Оба указа вступают в силу со дня подписания, уточняет пресс-служба.

В то же время в Москву рейсом ГТК “Россия” прибыли граждане Украины журналисты Елена Глищинская и Виталий Диденко – фигуранты уголовных дел о создании так называемой “Бессарабской народной республики”. Глищинскую в Украине обвиняли в сепаратизме и государственной измене, однако вину она не признала. Глищинская прилетела в Россию вместе с несовершеннолетним ребенком, которого родила в СИЗО Одессы, где находилась с мая 2015 года. Диденко обвинялся в сепаратизме и хранении наркотиков.

Опубликовано Интефакс Украины 14 июня 2016