27 Мар

Из режиссера в киногерои. Как прошла украинская премьера фильма о Сенцове

В Киеве 25 марта состоялась украинская премьера фильма «Процесс: российское государство против Олега Сенцова». Ранее лента демонстрировалась в Германии и Чехии, и, наконец, попала на экраны родины главного героя. Показ состоялся в столичном Доме кино в рамках международного фестиваля Docudays UA. За тем, как он проходил, наблюдал корреспондент Крым.Реалии.

Показ фильма начался с получасовым опозданием. Кино про Олега Сенцова собрало аншлаг: в холле Дома кино образовалась толпа, из-за чего зрители медленно заполняли зал.

Пока посетители стояли в очереди, они имели возможность поддержать героев фильма не словом, а делом. Активисты группы «Комитет солидарности» предлагали присутствующим написать открытки Олегу Сенцову и Александру Кольченко, приобрести футболки с надписью «Свободу крымским заложникам» либо просто пожертвовать деньги на нужды политузников.

Крымчанка Анастасия Черная, работавшая ассистенткой режиссера у Сенцова, ходила по фойе и раздавала собравшимся значки с портретами Олега.

«Мне кажется, что сейчас важно, чтобы внимание к Сенцову, которое было очень значительным первый год после ареста, не ослаблялось. Я очень рада, что фильм «Процесс» вышел, что еще больше людей посмотрит, узнает и услышит его фамилию», – рассказала Анастасия в комментарии для Крым.Реалии.

«Лучше бы этого фильма не было»

Когда зрители, наконец, заполнили зал, там провели флешмоб в поддержку крымского кинорежиссера. Присутствующие подняли над головой желтые плакаты с надписью #FreeSentsov. Предварительно их раздали собравшимся волонтеры организации Amnesty International. Подобная акция проводится не впервые: она проходит практически на всех крупных европейских кинофестивалях.

Ведущая кинопоказа, журналистка Ангелина Карякина, прежде чем передать слово для приветствия автору картины Аскольду Курову, неожиданно перевела тему и рассказала о тревожных событиях, происходящих в Беларуси.

«Так вышло, что в Беларуси сегодня задержаны журналисты, правозащитники и активисты. Среди них были также и украинские правозащитники, которые много делали и продолжают делать для кампании по освобождению украинских политзаключенных – так называемых узников Кремля», – сказала ведущая, после чего проанонсировала акцию солидарности с жителями соседней страны под посольством Беларуси.

Режиссер фильма «Процесс», россиянин Аскольд Куров в своем приветственном слове поблагодарил зрителей за интерес к его картине и признался, что предпочел бы, чтобы этого фильма вообще не было.

«Конечно, хотелось бы, чтобы Олег был сегодня с нами и показывал свое кино. В любом случае, я считаю, что этот показ очень важен, как любая поддержка, которая происходит во всем мире на кинофестивалях. Для Олега она особенно важна», – сказал Куров, и показ начался.

На первых кадрах фильма Олег Сенцов идет по кинозалу под аплодисменты зрителей. Ведущий на сцене в этот момент объявляет, что его фильм «Гамер» одержал победу в фестивальной номинации. В следующем эпизоде Олег снова перемещается по залу – но уже не в кинотеатре, а в здании суда. Закованного в наручники, его ведут в клетку для подсудимых.

Фильм «Процесс» подробно рассказывает о том, как крымский кинорежиссер стал жертвой российской репрессивной машины. Как из других фигурантов выбивали показания под пытками, каким образом ФСБ подстрекала симферопольских активистов к радикальным действиям, и как силовики пытались под пытками сломать самого Сенцова, но у них ничего не получилось.

Зритель также узнает больше о личной жизни Олега: видит повседневную жизнь его детей, матери и двоюродной сестры Натальи (Каплан – КР), которая фактически является одной из главных героинь фильма.

Ключевыми эпизодами «Процесса» являются речи Сенцова из-за решетки. Практически после каждой из них зал киевского Дома кино разрывался аплодисментами.

Неожиданно зрители отреагировали на эпизод, где Сенцову и его соратнику Кольченко выносят приговор. В этот момент они дружно разразились смехом. Такую реакцию спровоцировало поведение самих Олега и Александра на экране. Услышав присужденные сроки, они стали смеяться и поздравлять друг друга рукопожатием.

Концовка фильма известна зрителю еще до того, как он ее увидел. Она неутешительна. Но после просмотра возникает вопрос, кто в этой истории победитель, а кто проигравший. Российское государство, отправившее своего врага в лагеря, или Сенцов, который остался свободным в неволе и вскрыл лицемерие и жестокость кремлевского режима.

«Героев не существует»

Когда на экране появились титры, зал дружно поднялся с мест и несколько минут аплодировал стоя. Было непонятно, кому это было посвящено: главному герою фильма, его автору или им обоим.

После показа на сцену поднялись режиссер Аскольд Куров и одна из героинь фильма – сестра Олега Наталья Каплан.

«Мне очень понравилось то, что однажды сказала Наташа. То, что героев не существует, существуют обстоятельства, в которых человек делает выбор. Для меня Олег – это человек, который сделал выбор и решил для себя, что для него свобода важнее жизни. Кто-то считает, что жизнь важнее свободы. Это кино и о выборе, и о страхе», – сказал Аскольд Куров, отвечая на вопросы во время обсуждения.

Многие зрители после просмотра задавали вопросы о том, как они могут помочь Олегу Сенцову в сложившемся положении. Наталья Каплан ответила, что сейчас лучшая помощь – это распространение информации о судьбе ее брата, поскольку только поддержание внимания к этой теме и международное давление рано или поздно может вынудить Кремль освободить Олега.

«В первую очередь максимально доносить это до политиков, чтобы они продолжали действовать, и, возможно, действовать более жестко. Потому что вытащить Олега могут только политики», – сказала она.

Накануне украинской премьеры фильма «​Процесс»​ Крым.Реалии выпустили спецпроект «Киногерой Олег Сенцов». Ознакомившись с ним, можно узнать многое о жизненном и творческом пути Сенцова, гражданской и политической активности крымчанина, а также о международной общественной кампании солидарности в его поддержку.

Опубликовано Крым.Реалии 26 марта 2017
03 Фев

Олег постепенно адаптируется к морозу минус 60 – Наталья Каплан

Украинский режиссер Олег Сенцов живет в бараке колонии строгого режима, к нему доходит лишь каждое десятое письмо с воли  и пока не готов никого видеть.  Об этом рассказала сестра политзаключенного Наталья Каплан. 

Какая камера у Олега, и в каких условиях он находится, – все это секретная информация. Об этом нельзя говорить ни Олегу, ни кому-либо еще. Я знаю только то, что он живет в бараке в колонии строгого режима. А также то, что закон запрещает содержать в одной камере судимых ранее и тех, кто там впервые.

Принудительных работ в этой колонии нет. Олег там не работает. Даже для тех заключенных, которые хотели бы поработать, чтобы не тосковать, – не всегда найдется работа.

К сожалению, там нет правозащитников, которые бы следили за пребыванием Олега в колонии. Но, думаю, что ему это ничем не угрожает. Поскольку эта колония не считается [проблемной с точки зрения нарушения прав заключенных]. Там достаточно нормально и терпимо.

Из-за границы письма вообще не доходят. И не только в случае с Олегом, но и в остальных случаях тоже. Это один из методов давления на политзаключенных в России.  Иногда мы звоним друг другу. Раз в три месяца допускаются посылки со сладостями и фруктами. Доходят.

Олег пока не готов никого видеть. Говорит – это эмоционально трудно. Он сам отказался от встречи с родственниками. Если в будущем у него возникнет такое желание, то поедет к нему, конечно, мама.

Он очень много читает. Ему понравился, например, роман “Щегол” Донна Тартт. Также он читает Андрея Платонова. Мы часто пересылаем ему новые книги. Какие-то книги он берет в тюремной библиотеке.

Будучи в заключении, Олег написал четыре сценария. Их содержание он держит в секрете. Знаю только, что один из них – это, по словам Олега, детское кино для взрослых. В нем рассказывается история юноши. До освобождения он не хочет пересылать эти сценарии. Говорит, что они выйдут на свободу вместе с ним.

В Якутии уже в августе выпал снег. А зимой там доходит до -60. Олег постепенно адаптируется к морозам. Говорит, что не болеет.

Мы хотели подавать в суд, чтобы Олега перевели ближе к месту прописки. Но он сам отказался от этого. Потому что в Якутии условия более-менее терпимые. А то, как будет в другой колонии, расположенной южнее – неизвестно. Там может быть намного хуже. К тому же сам процесс переезда из одной колонии в другую – настоящий ад. Холодно, голодно и все просто ужасно.

В России мы все суды проиграли. И сейчас ждем только решения Европейского суда по правам человека. Они только приняли дело на рассмотрение. Но даже если мы его выиграем, то это существенно не изменит ситуацию. Они могут только сказать российским судьям, чтобы те пересмотрели дело. Честно говоря, я не верю в ЕСПЧ. Освобождение Олега Сенцова зависит только от переговоров между политиками.

Олег в курсе всего, что происходит вокруг его имени. Все акции поддержки, официальные заявления, коллективные письма, обращения зарубежных кинематографистов… Особенно его порадовал Джонни Депп, который выступил в его поддержку. Это очень важно для него.

Главное сейчас – не давать забывать про это дело. Держать проблему на плаву, напоминать о ней и давить на политиков. Писать письма, устраивать акции… И давить на политиков, потому что только они могут решить это дело. Возможно, удастся добиться от зарубежных политиков введения санкций против России, которые бы касались освобождения политзаключенных.

Опубликовано Fraza.ua 31 января 2017
31 Янв

ИНТЕРВЬЮ: “Я даже не представлял, что такие пытки бывают”, – режиссер фильма о Сенцове Аскольд Куров

Журналист, прощаясь в конце интервью с украинским кинорежиссером после премьеры его фильма, говорит: “Интересно, что вы ответите на мой вопрос через 20 лет”. Невинная фраза теперь звучит зловеще, потому что кинорежиссер приговорен к двадцати годам лагерей и отбывает срок в Сибири.

ROS_trailer_thubmnail

Фрагментом интервью с этим зловещим пророчеством начинается документальная лента “Процесс. Российское государство против Олега Сенцова”. Режиссер Аскольд Куров два года работал над фильмом о том, как после аннексии Крыма российские спецслужбы схватили, обвинили в терроризме и судили его коллегу Олега Сенцова. Название фильма напоминает о романе Кафки – Аскольд Куров уверен, что дело Сенцова полностью сфабриковано: нет никаких доказательство того, что Олег возглавлял террористическую организацию в Крыму.

Не признает вины и сам Сенцов. На суде, проходившем в Ростове, он говорил, что подвергался пыткам при задержании. О том, как сотрудники ФСБ выбивали признательные показания, рассказывал и главный свидетель обвинения Геннадий Афанасьев. Он признался, что оговорил Сенцова под пытками, однако суд это заявление проигнорировал. «Большое предательство начинается иногда с маленькой такой трусости… Когда тебе надевают мешок на голову, немножко бьют, и через полчаса ты уже готов отречься от всех своих убеждений, оговорить себя в чем угодно, оговорить других людей, только чтобы перестали бить. Я не знаю, чего могут стоить твои убеждения, если ты не готов за них пострадать или умереть…», говорил в последнем слове на ростовском процессе Олег Сенцов.

Звучат в фильме и знаменитые слова Олега Сенцова, прозвучавшие в зале суда: “Срок ​ 20 лет ​ мне не страшен. Я знаю, что эпоха правления кровавого карлика в вашей стране закончится раньше”.

11 февраля на Берлинском кинофестивале состоится мировая премьера “Процесса”. Специальный показ организован совместно с добивающейся освобождения Олега Сенцова Европейской киноакадемией, которой исполняется 30 лет.

Российское присутствие на Берлинале-2017 весьма скромное, да и “Процесс” хоть и снят российским режиссером, сделан в чешско-польско-эстонской копродукции: в сегодняшней Москве спонсировать фильм о сфабрикованном ФСБ политическом деле никто не отважился.

В последние дни, оставшиеся до открытия Берлинале, Аскольд Куров завершает работу над лентой. Посмотрев рабочую версию “Процесса”, я попросил режиссера рассказать о том, как он снимал этот фильм.

AE3F9016-1F54-474D-B2D7-C7D73A1D03BF_w610_r0_s

– Наверное, можно сказать, что “Процесс” – это история о злом роке, когда из-за стечения обстоятельств, фантазии провинциального следователя человека затягивает в мясорубку, и его оттуда уже ничто не может вытащить, ни протесты, ни международная кампания…

– Да, это машина абсурда, которая действует по совершенно непонятной обычному человеку логике. Она действительно как рок, который невозможно победить. Да, фильм в том числе и об этом.

– Трудно было снимать? Наблюдали за вами, мешали?

– Нет, ничего такого не было. Трудно было потом организовать и правильно сбалансировать в композицию, потому что хотелось рассказать сразу о многом – и об Олеге как о человеке и режиссере, и о его близких, и о самом этом деле и процессе, и о контексте, в котором все это происходит. Это было, наверное, самое сложное.

– Не только Олег – герой фильма, но и его родные: в первую очередь, его двоюродная сестра Наталья Каплан, которая возглавила борьбу за его освобождение. При этом родная сестра Галина фактически от Олега отреклась, потому что ее муж и сын – сотрудники ФСБ, сама она, что называется, “крымнашистка”, и муж давал показания против Сенцова. Тут такая семейная трагедия помимо всего прочего.

– Да, это очень похоже на трагедию времен сталинских репрессий. Я не знаю, “крымнашистка” ли она, но понимаю, что она в сложной ситуации, между двух огней. Но это правда, что она Олега никак не поддерживает и обвиняет в сложившейся ситуации. Наталья Каплан, двоюродная сестра Олега, взяла на себя все обязанности по организации и адвокатской помощи, и акций поддержки.

– Она бесстрашный человек, и это видно в фильме. Но такое впечатление, что ей почти никто не помогает.

куров

– Конечно, у нее есть друзья и знакомые, и друзья Олега, которые очень помогают, кинематографисты, которые поддерживают, Европейская киноакадемия. Есть люди, которые готовы оказать поддержку. Но все равно основная нагрузка в тот момент, конечно, легла на ее плечи.

– У Олега двое детей, сын страдает аутизмом, живут они с его матерью, судя по фильму, в довольно стесненных обстоятельствах, в Крыму. Я не знаю, преследуют ли их там, наверняка вокруг них такая зона отчуждения…

– Насколько я знаю, никаких проблем и преследований в Крыму у них нет, и вообще есть какое-то негласное правило у спецслужб – не трогать родственников и близких. Тем более что действительно муж и сын родной сестры Олега – сами сотрудники ФСБ. И на самом деле нет такого бедственного положения. Дети живут по большей части с родной сестрой Олега, с Галей. Притом что она самого Олега не поддерживает, но дети есть дети, поэтому она полностью взяла на себя заботу о них.

– Приговор был известен еще до начала процесса, уже на стадии следствия объявили Олегу, что будет 20 лет, но при этом на судебном процессе тщательно соблюдались формальности, вплоть до абсурда: спрашивают русскоязычных подсудимых, не нужен ли им русский переводчик, например. В сталинские времена тоже иногда нечто подобное бывало.

– Да, и на протяжении всего процесса, особенно в Ростове, они были предельно вежливы, корректны, соблюдали все протоколы, но при этом было полное ощущение, что это какой-то театр, судьи просто играют роли по заранее написанному сценарию, сам суд – это такие декорации. При всей абсурдности обвинения и при том, что не было представлено ни одного хоть сколько-нибудь серьезного доказательства вины Олега или Александра Кольченко, было ощущение, что это такой театр. Да, и в сталинские времена, видимо, это было важно. Я думал о том, что в какой-то момент вернулись судейские мантии в советские суды, видимо, для того чтобы подчеркнуть легитимность, преемственность с римским правом или еще с чем-то. Здесь это тоже очень важно, что формально похоже на правосудие.

– Вы весь процесс в Ростове снимали?

– Да, я полностью снимал процесс. Конечно, не было возможности снимать всё непосредственно в зале суда, но заседания транслировались на мониторы в коридор и большая часть материалов снята именно с этих мониторов.

04A12AF1-22D0-4005-8314-9A1D696D72DD_w610_r0_s

– Какие эпизоды судебного процесса показались вам самыми впечатляющими?

– Конечно, признание Афанасьева. Геннадий Афанасьев – один из двух основных свидетелей, который давал показания против Олега, вдруг в суде, когда все готовились, что он подтвердит показания, сделал заявления о том, что эти показания в ходе следствия были им даны по принуждению, под пытками, он от них отказывается. Тогда это было потрясение, было видно, как ему страшно, что он приготовился к самому худшему для него. Это действительно могло означать все что угодно, вплоть до физического устранения каким-то способом. Действительно он очень рисковал, и поэтому это волнение передалось всем тогда в зале. Конечно, это не имело последствий, никто не проводил расследование по поводу пыток. Но тем не менее, это был, наверное, самый сильный момент.

– Пыткам подвергались все задержанные, и Сенцов тоже. Всех жестоко избивали сразу после задержания в Крыму.

– Про избиения Олег заявил с самого начала, про то, что его избивали, про то, что его душили пластиковым пакетом. Но в Ростове мы услышали показания Афанасьева с описанием этих пыток – ему надевали на голову противогаз, сжимали, он начинал задыхаться, опрыскивали какой-то жидкостью, от которой начиналась рвота, этой рвотой прямо в противогазе захлебывался. Или пристегивали электрические провода и пускали электрический ток, в том числе через гениталии… Просто волосы на голове вставали дыбом. Я даже не представлял, что такие пытки бывают. Это действительно страшно. Я не знаю, кто бы мог это выдержать, кто бы не сломался, кто бы не оговорил под такими пытками себя или других.

– Какие еще были важные эпизоды на процессе?

– Это последнее слово Олега и вообще речи Олега. Видно было, что он к ним готовился, все продумывал, и это было, конечно, не столько обращение к суду, сколько к зрителям, к тем, кто хотел от первого лица услышать, что он об этом думает. Его призыв не бояться на многих произвел впечатление. В Ростове после его последнего слова через несколько дней я увидел девушку, активистку, которая пришла на суд в майке с цитатой из Сенцова “Зачем растить новое поколение рабов”. Действительно его речи разошлись на цитаты.

7B10C573-3655-46FF-AA0D-4AF4F51681CF_cx0_cy6_cw0_w987_r1_s_r1

– Он обаятельный человек – это видно в фильме, и человек бесстрашный: как он держится в клетке на процессе, никаких следов уныния…

– Действительно он человек очень смелый и сильный. Но все равно он прошел через многое, и через страх, этот страх виден в некоторых кадрах. Первые дни после задержания, оперативная съемка ФСБ, видно, что он это преодолевает. Конечно, были у него депрессии. В суде, по крайней мере, он не подавал виду и казался намного более свободным человеком, чем мы, которые находились по ту сторону этой клетки из стекла.

– В фильме вы пытаетесь разобраться в обстоятельствах дела. Планировались ли какие-то серьезные теракты, и кто их планировал? Потому что ФСБ заявляла, что собирались взорвать мосты, железнодорожные пути, как в 1937 году чуть ли не тоннель от Бомбея до Лондона прорыть. Что было на самом деле?

– Было два поджога (в первом случае – офис “Единой России”, во втором – Русская община Крыма), которые были сделаны разными людьми, но в обоих эпизодах участвовал Алексей Чирний, один из осужденных по этому делу. Вообще-то это не терроризм, в нормальном случае суд бы рассмотрел это как хулиганство.

– Никто не пострадал, и ущерба серьезного не было…

– Там копеечный ущерб, поскольку там охрана, эти поджоги были потушены буквально в течение пары минут. Алексей Чирний сказал, что этого недостаточно, нужно устраивать какие-то шумные акции, он стал планировать взрывы памятника Ленину на железнодорожном вокзале и мемориала Вечного огня в Симферополе. За этим он обратился к своему старому знакомому, студенту-химику местного университета Александру Пирогову с тем, чтобы он изготовил ему два взрывных устройства. Пирогов пошел сначала к Самообороне, его перенаправили в ФСБ. Он пришел в ФСБ, написал заявление, в котором рассказал об этой просьбе Чирния. ФСБ его проинструктировали, снабдили скрытой камерой с микрофоном, на следующую встречу с Чирнием он пошел со скрытой камерой, записал полностью их разговор, передал в ФСБ. ФСБ сами изготовили муляжи этих взрывных устройств, какие-то канистры, начиненные поваренной солью. Когда Чирний их забирал, его задержали. Нигде не было сказано ни в новостях, ни в пресс-релизе ФСБ о том, что это муляжи. ФСБ попыталась из этого сделать большое дело о террористической группе, хотя ни в этой оперативной съемке на скрытую камеру, ни где-либо ранее ни Сенцов, ни Кольченко, ни Афанасьев никак не упоминались, а напротив, Алексей Чирний заявлял, что это его собственный проект. Видимо, было недостаточно просто поймать не очень адекватного человека, а нужно было создать большое громкое дело о целой террористической группе, мало того, связанной еще с “Правым сектором”, руководство которого находится в Киеве, – это участники Майдана, чуть ли не правительство Украины. Решили назначать остальных участников и руководителя. Олег заявил в самом начале, что после пыток, после того, как он отказался признаться, что имеет хоть какое-то отношение к этим готовящимся взрывам, ему было сказано: тогда ты станешь руководителем этого сообщества и сядешь на 20 лет. Так и произошло. Никаких абсолютно доказательств его участия и причастности к этому нет.

– Есть одна важная деталь, что у него не нашли на обыске абсолютно ничего, а потом во второй раз вдруг обнаружили пистолет, завернутый в киногазету.

– Действительно при первом обыске, который проводился в присутствии Олега, не нашли ничего криминального. Они пытались изъять все, что попадалось под руку, в том числе диски с фильмом “Обыкновенный фашизм”, который якобы свидетельствует о принадлежности Олега к “Правому сектору”. Изъяли даже сценарий фильма “Носорог”, поскольку фильм про бандитов, там упоминается какое-то оружие, они увидели, что это может тоже как-то указывать на его причастность. Никаких вещественных доказательств не было. Второй раз, когда обыск проводился без Олега, нашли пистолет Макарова и гранату, завернутые в газету Cinemotion о киноиндустрии. Как Олег сказал на процессе: “Они могли бы завернуть в постер моего фильма, чтобы уже никаких сомнений не осталось в том, что это принадлежит мне”.

– Сейчас Сенцов в Сибири. Что известно об условиях содержания?

– Он находится в Якутске, видится только с адвокатом и с родственниками. Дмитрий Динзе был у него в конце прошлого года. Там, конечно, тяжелые климатические условия, очень холодно, доходит до минус 50. Но в целом никакого прессинга он не испытывает. Олег написал за это время уже пять сценариев для кинофильмов. Он не унывает, не отчаивается, продолжает работать, думать и надеяться. Мы тоже надеемся на то, что он скоро может выйти и продолжить.

– О съемках вашего фильма он знает? Слышал о том, что премьера будет на Берлинале?

– Да, он знает с самого начала о съемках фильма. Я у него через адвоката просил разрешения, чтобы встретиться с его родными, детьми. Он знает о возможном Берлинале, потому что когда к нему ездил адвокат, я ему сообщил, что мы ждем ответа, надеемся, что премьера состоится там. Возможно, он уже общался с Натальей Каплан в последние дни и знает о том, что премьера точно состоится в Берлине.

– Как вы думаете, почему его не отпускают? Когда Савченко меняли, были слухи, что готов уже обмен. Известно вам – что сорвалось?

– Нет, совершенно ничего не известно. Да, слухи постоянно возникают. Говорится каждый раз об очень скором освобождении, или обмене, или экстрадиции, но все заканчивается ничем. Действительно было странно после того, как обменяли Савченко, после того, как обменяли Геннадия Афанасьева, – слава богу, казалось, что вот уже скоро. Но, видимо, его и Кольченко просто держат для какого-то ценного обмена, может быть, не на российских пленных, а на какие-то послабления санкций или просто улучшение имиджа при удобном случае. В данный момент он, я думаю, является разменной монетой.

– Очевидно, что решение зависит от одного человека, и без санкции Путина ничего тут сделать будет невозможно.

– Да, поэтому Сокуров так и умоляет Путина, есть в фильме этот эпизод, просит поступить его по-христиански и по-русски, но он ему отвечает, что все решает суд, хотя это не так.

– И видно, как Путину не нравится этот разговор.

– Конечно, не нравится. Я думаю, что он достаточно часто слышит (из российских кинематографистов вряд ли кто-то, кроме Сокурова, отважится и просто имеет возможность задать такой вопрос), но наверняка где-то этот вопрос постоянно поднимается, и не первый раз.

– Последний вопрос, который мог бы быть первым: почему вы решили снимать этот фильм?

– Так получилось, что я с Олегом познакомился шесть лет назад – это был 2011 год, я тогда снимал свой первый фильм, и Олег снял фильм, он где-то в интернете увидел мой фильм, нашел меня в “Фейсбуке”, сам написал, мы так с ним познакомились, стали переписываться, а потом уже встретились первый и единственный раз в Москве, когда он приехал на премьеру “Гамера”. Дальше мы общались по переписке, второй раз увиделись, когда Олег был уже в суде. На первый суд я пошел как его знакомый, чтобы его поддержать, потом понял, что единственное, что могу я могу делать в этой ситуации, – снимать об этом кино.

Текст: Дмитрий Волчек

Опубликовано Радио Свобода 28 января 2017
30 Янв

ИНТЕРВЬЮ: “Сама идея взрыва памятника Ленину идиотская”, – режиссер фильма “Процесс” Аскольд Куров

Российский кинодокументалист Аскольд Куров – автор фильма об Олеге Сенцове “Процесс” («Испытание: Россия против Олега Сенцова»). В феврале “Процесс” покажут в рамках 67-го Берлинского кинофестиваля.

куров

С режиссером Аскольдом Куровым мы познакомились во время создания нашего совместного с Мастерской Марины Разбежкиной фильма «Зима, уходи!». Аскольд был одним из его 10 авторов. В его фильмах про юношу, которого в детстве сдали в детский дом («25 сентября»), картине о нынешних обитателях Музея-заповедника «Горки», о проблемах российских подростков, представителей ЛГБТ («Дети 404») — социальное и частное, личное никак не разделяются. Все взаимосвязано. Фильм «Процесс» — попытка приблизиться к человеку за пуленепробиваемым стеклом. Приблизиться к 37-летнему режиссеру, отцу двоих детей, назначенному виновным. Этапированного в Якутию для отбывания наказания. По приговору Сенцов должен выйти в 2034 году.

— Откуда знаешь Олега?

— Олег сам нашел меня, когда посмотрел мой фильм «25 сентября». Написал мне в Facebook, что ему понравилось. Представился: «Я тоже режиссер, заканчиваю первый игровой фильм «Гамер». Встретились, когда он приехал на свою премьеру. Потом общались в соцсети. «Гамер» мне понравился. Конечно, видно, что дебют. Работа местами неумелая, есть проблемы с формой. Но удивительно живое кино. Нигде нет фальши. Даже в том, как воссоздан компьютерный мир героев — ​есть своя достоверность. Известие, что его арестовали, огорошило. Пошел на одно из первых заседаний суда. Просто чтобы как-то поддержать.

Ты же тогда не был уверен в его невиновности.

— Честно говоря, трудно было поверить, что он террорист. Но, конечно, когда близко не знаешь человека… В каких обстоятельствах как он себя поведет. Мне важно было узнать, что произошло на самом деле. И все-таки мне трудно было допустить, что он виновен. Сама идея взрыва памятника Ленину идиотская и никак не соотносится с тем, что он пишет, что говорит, снимает.

Знаешь, о чем я думаю? О вашей внутренней связи, о сплетении судеб. Вот Сенцова обвиняют, что хотел подорвать памятник Ильичу. А тебя критиковали за то, что ты подрывал в «Ленинленде» светлую память о вожде. И вот сейчас ты делаешь фильм о Сенцове. Ты же думал про другую картину, о своем деде. А судьба тащит вас навстречу друг другу.

— Мне тоже такие мысли приходили. Можно, конечно, не придавать значения совпадениям, но это любопытно. К примеру, когда Олег посмотрел «25 сентября», отправил фильм своей сестре Наталье Каплан, у которой день рождения 25 сентября.

Которая стала одной из героинь твоего фильма. А что это за фильм про твоего деда, угнанного в молодости в Германию?

— В 17 лет он попал в немецкий плен, его отправили в Кёльнский трудовой лагерь, где он познакомился с моей бабушкой. За подпольную деятельность его арестовали, посадили в гестапо, пытали и допрашивали. За пару дней до назначенной казни ему чудом удалось бежать. История невероятная.

Кстати, Сенцову в качестве вещдоков предъявили кассеты с фильмами «Обыкновенный фашизм» Ромма и про историю Третьего рейха.

— Он хотел делать фильм об Отечественной войне, собирал материал. Вроде бы даже писал сценарий о битве за Севастополь.

Бред, фильм Ромма — одно из самых ярких антифашистских высказываний отечественного кино.

— Это добавляют абсурда, гротеска в истории «одной фальсификации». Пришлось привлекать в качестве эксперта Антона Долина. В результате суд постановил — ​изъять фильмы из материалов обвинения.

А идея провести параллель с «Процессом» Кафки пришла тебе в зале суда?

— Она возникла от бессилия. Понимаешь, что ничего не может помочь, повлиять. Даже когда свидетель признается, что давал показания вследствие пыток и отказывается от них. Машина существует вне логики доказательств. Просто движется по расписанию к известной всем «конечной остановке». Ведь следователи с самого начала заявили Сенцову, что за упорство его посадят на 20 лет.

Все это тоже напоминает фильм, снятый «режиссером»-Системой. Есть «сценарий». Проходит «кастинг», назначается «главный исполнитель». Камеры, вспышки. Вот свидетели, участники «эпизодов»…

— Да, есть ощущение, что судьи играют «роли», и их могут заменить другие исполнители. Да и сам суд превращается в декорацию какой-то многоактной постановки.

А кафкианство истории не требует какого-то сгущения средств?

— Кафкианство развивается само по себе. Его невозможно победить логикой. Правдой. Поэтому Сенцов и не вступал в диалог с судом. Отказывался участвовать в прениях, отвечать на вопросы прокурора. Лишь один раз решил рассказать, как все было на самом деле. Не столько для суда, сколько для всех тех, кто действительно искал ответы на многие вопросы.

Вроде бы он назвал все своими именами. И все равно, вижу в соцсетях письмо Василия Сигарева Дмитрию Пучкову с требованием представить доказательства вины Сенцова, а не голословные утверждения. Мне понравился финал: «Дима, знай, если с тобой такое случится, мы тебя также будем защищать». А ведь это распространенная точка зрения: мол, либералы «своего покрывают». Как с этим быть, каждому доказывать? Но ведь не хотят слышать. Дело же не только в заражении теликом, почему они хотят быть обманутыми?

— Я читал эту переписку. Дело в том, что в ТВ-сюжете, на который ссылается Пучков, есть идущий с муляжами взрывных устройств человек. Но это не Сенцов, а Чирний. Но видео так смонтировано, что многие решили, что это он с рюкзаком идет по парку. А про самообман… Олег говорил: это трудно, но необходимо научиться не бояться. Мне кажется, это от страха. Сложно принять то, что живем в такой системе, которая может назначить виновным любого и посадить на 20 лет. Это разрушает «картину мира». Сложно принять позицию Олега, его степень свободы. Я общался с близким другом Олега, который его не поддерживает. Он считает, что Олег неправ, что должен был думать о семье, о детях.

И его родная сестра в Симферополе также заняла позицию противников Олега. Но ведь у нее муж и сын в ФСБ.

— С ней было невозможно встретиться, поэтому не могу оценивать ее точку зрения. Думаю, что для нее и многих Олег неправ, потому что «полез в политику» и получил заслуженное наказание. Да еще и их подставил.

Мне показалось, что этот фильм — не столько авторское высказывание Аскольда Курова, сколько расследование. Даже про самого Олега, про его неполитическую жизнь я не так уж много поняла. Увидела, что честный, сильный, идет до конца. Ты сознательно убрал, скажем так, лирику, присущую твоему кино интонацию?

— Для меня это самое сложное кино. С самого начала было понятно, что у фильма много задач. Что он не может быть просто авторским. Хотя были и такие варианты. В одной из концепций много закадровых авторских текстов. И анимация была как реконструкция событий. Но в итоге кино само себя организовало. Буду рад, если оно как-то поможет кампании в поддержку Олега. Поможет разобраться тем, кто сомневался. Для меня лично последним свидетельством его невиновности была встреча с его мамой, с его детьми. Что хотите со мной делайте. Не могу представить себе, что он придумал бездарное и страшное… Теракты, несущие не только вред, но и смерть людям.

ROS_trailer_thubmnail

Но ведь и для тебя эти съемки были важным расследованием. Для себя лично, что ты открыл?

— Все началось, когда я планировал снимать фильма про деда. Видишь людей, которых сажают в тюрьму, начинаешь об этом думать, примерять к себе. Мне важно разобраться: а что дед чувствовал, сидя в гестапо? Мы с ним не часто при жизни разговаривали об этом. Для него это было самым тяжелым воспоминанием. И когда я вижу Олега, естественно, начинаю думать: вот тебя обвиняют, пытают, разлучают с семьей, как бы ты повел себя?

Помним, как с обыском пришли к авторам документального фильма «Срок», как срочно потребовались адвокаты. У нас политическое доккино теперь небезопасно…

— И не знаешь, в чем могут обвинить, за что — ​арестовать. Но, оказывается, можно оставаться свободным, находясь за решеткой. У меня было ощущение, что Олег за решеткой или за стеклом был свободнее нас, сидящих в зале. Что свобода важнее жизни. Всегда.

Когда снимали «Зима, уходи!», еще были надежды на перемены. Неужели ты до сих пор веришь в действенную силу кино?

— Не верю, что кино способно серьезно изменить ситуацию в стране. Но верю, что кино может повлиять на отдельных людей, которые могут изменить ситуацию.

Но ты же видишь, сколько замечательных людей просит освободить Сенцова. От Вайды, Вендерса до Джонни Деппа. Ты ставишь в фильм фрагмент, в котором Сокуров буквально умоляет Путина о милосердии. Никакой реакции.

— С одной стороны, понимаешь, да, все бесполезно. А может, еще больше озлобляет власть. С другой — ​нельзя в такой ситуации ничего не делать. Нельзя молчать. И неизвестно, какая капля станет последней.

А почему, на твой взгляд, они — Сенцов и Кольченко — смеются, когда слышат приговор. Только потому, что услышали давно обещанные сроки в 20 и 10 лет?

— Приговор точно соответствовал сценарию. А в то же время это состояние, когда уже перестаешь бояться. И еще: здесь, как в драке, ты не можешь показать, что тебе больно, не можешь заплакать…

У тебя нет возможности контакта с твоим героем?

— Только визуальный. Можно было перекинуться парой слов. Была идея добиться разрешения на интервью в рос­товском СИЗО. Отказали. Он знал, что снимаю фильм. Через адвоката разрешил поехать в Крым снимать его детей, его семью.

Сложней всего маме.

— И она жалуется на здоровье, переживает, что не дождется его. Была у него один раз на свидании в Ростове. Дети живут по большей части с сестрой.

А вот как это: снимать фильм про героя без контакта с героем? Для документального кино важный принцип приближения. А здесь везде стекло. И в суде, и в телевизоре.

— Это самое сложное. Рассказать о человеке опосредованно. Крошечное интервью. Отрывки из его фильма, выступление в суде… Но надеюсь, что в итоге удалось рассказать не только про Олега, но и о самом процессе. О «процессе», в который втянута страна.

Мне самым важным показалась даже не вся эта кафкианская история — про нее я знаю, — а человеческая составляющая. Прежде всего сцены с детьми. А понимание возникает через сочувствие.

— Обычно в документальном кино встречаешь человека, понимаешь, что он герой, находишься с ним рядом вместе с камерой… возникает какое-то магнитное поле, которое притягивает события, и ты им следуешь. Вот кто мог ожидать, что, когда мы приедем в Крым к маме и детям Олега, он позвонит? Это был его первый звонок…

Там, когда девочка заплакала, ее младший брат, совсем малыш, за кадром кричал: «Терпение!»

— Главное — ​предъявить живых людей. В этом для меня документальное кино отличается от публицистики. Там факты, фабула, события. Но когда видишь глаза человека, следишь за тем, как он себя ведет, в какой позе стоит за этим стеклом… это больше, чем просто информация.

Он может там писать сценарии?

— Не так давно адвокат был в Якутске, сказал, что Олег написал уже пять сценариев, пока сидел в СИЗО и в колонии.

Может быть, ты и снимешь фильм по одному из этих сценариев. Должна же история ваших взаимоотношений как-то драматургически завершиться?

— Я передал ему, что готов участвовать в любом из его проектов. Но одно дело — ​пьеса о Сенцове, которая идет в Театре.doc, другое — ​киносценарий… Да и у меня нет опыта съемки игрового кино. Надеюсь, он сам снимет. Я готов помогать. И хочу быть зрителем его фильмов.

Фото: Влад Докшин

Текст: Лариса Малюкова

Опубликовано Новая газета 30 января 2017
27 Дек

ИНТЕРВЬЮ: Сергей Жадан рассказал о результатах тура в поддержку Александра Кольченко

В ноябре 2016 года группа «Жадан и Собаки» присоединилась к акции «Подари Саше встречу с мамой» ​– собранные в рамках инициативы средства позволят матери крымского политзаключенного Александра Кольченко навестить сына в российской колонии. Украинский поэт, писатель и переводчик Сергей Жадан рассказал Крым.Реалии о результатах тура, важности темы политзаключенных для украинских граждан, а также поделился размышлениями о связи Украины с неподконтрольными Киеву Крымом и Донбассом.

814f5b97-ee14-4efd-bd72-d139efbd30d9_w610_r1_s

​– Ваша группа завершила сбор средств на поездку для матери политзаключенного Александра Кольченко в российскую колонию. Как Вы оцениваете результаты тура?

– Тур был интересный, тур был насыщенный, тур был наполнен неожиданностями. Мы выступали как на западной Украине, так и на востоке, так и на юге. В целом у нас было более 10 городов. Для нас было очень важно, что весь этот тур был связан с именем Саши Кольченко: мы собирали деньги для его мамы. Приятно, что мы эти деньги собрали. Я надеюсь, что это будет таким небольшим, но важным, каким-то конкретным вкладом в эту борьбу за нашу свободу, борьбу за нашу независимость. Очень приятно, что наши слушатели абсолютно адекватно реагировали на наши посылы. Они понимали, что мы приехали не просто развлекаться, не просто играть нашу музыку, не просто прыгать и петь, а что мы несем еще какую-то мысль, идею. Мне очень приятно видеть людей, которые приходят на наши концерты. Это действительно люди, которые имеют свою позицию, имеют свои убеждения и готовы эти убеждения отстаивать.

– Люди, которые посещали Ваши концерты, осведомлены о проблеме украинских политзаключенных?

– Далеко не все знают и знакомы с проблемой политзаключенных. Это действительно большая проблема. С одной стороны, нам кажется, что для тех, кто включен в украинско-российское противостояние, войну, в эту проблематику, эти вещи очевидны. Есть много вещей, которые требуют освещения. Казалось бы, ну все знают Олега Сенцова, все знают Сашу Кольченко, как нам кажется. Оказывается – нет, это далеко не так.

Действительно об этих вещах нужно говорить. Опять же, мне кажется, что очень хорошая возможность говорить о таких серьезных вещах посредством искусства. Когда об этом говорят не политики, не народные депутаты, не президент Украины, а деятели искусства, то у них совсем другая аудитория. У нас своя аудитория. Это люди, которые скорее прислушаются к нам, чем к каким-то политикам.

Мы сталкивались с тем, что многие люди просто не знают, о чем идет речь, но они слушали, к ним доходило, они понимали, они как-то это себе в голове переваривали. И потом присоединялись к этой акции. Многие из тех, кто к нам приходили, действительно знали о чем идет речь, знали кто такой Кольченко, кто такой Сенцов, сколько граждан Украины сидит сегодня на территории Российской Федерации. Общество очень неоднородное. Мы живем в постинформационном пространстве и обществе, и с этим нужно считаться. Следует учитывать, что у каждого собственные источники получения информации. Для того, чтобы люди понимали, что происходит, нужно больше ездить, нужно больше говорить. Нам всем нужно говорить. Мы настроены исключительно на то, чтоб слышали нас. Когда нас не слышат, мы обижаемся и замыкаемся в себе. Это неправильно.

–​ Сбором средств для родственников политзаключенных должны заниматься люди, связанные с творчеством?

– Понятно, что для государства это копейки, а может даже и меньше. Я бы поставил вопрос иначе: а чье это государство? Это наше государство. Мы и должны его представлять, мы должны за него отвечать. Противопоставляя себя государству, ты фактически противопоставляешь себя реальности, которая существует. Это мне также кажется одним из наших недостатков. Для нас традиционно дистанцироваться от государства, от страны, от того, что составляет поле Украины. Хорошо, мое государство не успевает что-то сделать – я его поддержу, я ему помогу. Это мое государство, я его гражданин. У меня паспорт гражданина Украины, и я отсюда никуда не собираюсь уезжать. Если мой президент не успевает что-то сделать, то я это сделаю. Для меня не так трудно было собрать эти 25 тысяч (гривен – КР). Президент может потом соберет еще на что-то.

– По Вашему мнению, за 2016 год неподконтрольные Киеву Крым и Донбасс приблизились или удалились от материковой Украины?

– Это очень сложный вопрос. Я действительно не имею какого-то нормального и полного ответа по той простой причине, что я не был ни в оккупированном Луганске или Донецке, ни в оккупированном Крыму. Я могу судить о ситуации там только понаслышке от знакомых, с рассказов друзей или третьих лиц. Насколько я понимаю, к сожалению, какого-то процесса сближения не происходит. Здесь есть целый ряд причин. Длится эта война, продолжается информационная война против нас. С каждым днем она просто углубляет эту пропасть, которая проходит по линии фронта. Есть еще такая составляющая, которая заключается в том, что не все украинцы, которые находятся по эту сторону фронта, готовы дальше принимать оккупированные территории в часть своего жизненного пространства, как часть нашей единой, независимой, свободной, демократической Украины. Многие смирились с тем, что это оторванные территории и там живут не украинцы. Что там живут те, которые хотели бы, чтобы их оторвали.

Мне кажется, что здесь тоже есть очень проблематичный момент: по моему глубокому убеждению, с той стороны фронта и в аннексированном Крыму живет большое количество людей, которые ждут возвращения украинских властей, которые ждут возвращения украинской армии. Я почему об этом говорю. Опять же таки, у меня там знакомые, я с ними общаюсь. Они разные по настроениям, разные по убеждениям. Некоторые из них довольны тем, что там присутствуют так называемые «ЛНР», «ДНР» и российские боевики. Некоторые не довольны: они ждут возвращения. Общаясь с ними, я знаю, что там разные настроения. Об этом следует помнить. Если мы действительно хотим иметь в будущем наше независимое государство, то мы должны понимать, что по ту сторону «границы» есть люди, которые тоже этого хотят. Если мы этого не понимаем и не принимаем, тогда возникает вопрос: за что ведется эта война?

– Почему тема политзаключенных важна для «Жадан и Собаки»?

– Мы с «собаками» не являемся представителями шоу-бизнеса. Мы делаем то, что нам нравится. Вместе с тем, мы оставляем за собой право на независимость и право на свободу действий. Для нас очень важно, чтобы наша музыка, наше искусство, то, что мы делаем, имело какую-то социальную составляющую. Заниматься развлечениями ради развлечений нам неинтересно. У нас у всех есть какая-то позиция, у нас у всех есть какие-то убеждения, и мы стараемся это воссоздавать на сцене. Для нас социальное искусство близко и, фактически, единственно возможное. Для нас поддерживать наших политзаключенных естественно, это наши соотечественники. Это люди, на чьем месте мог оказаться любой из нас. Любой из тех, кто поддерживает единую, независимую Украину. Любой из тех, кто выходил на митинги в Крыму или в Донецке, или в Луганске, или в Харькове, или в других городах Украины. Любой из тех, кто, собственно, не побоялся зимой-весной 2014 выходить с сине-желтыми флагами и говорить: «Я – украинец, я – гражданин Украины, это моя родина, и я не хочу здесь видеть никаких российских войск, я не хочу звать Путина». Мы находимся в спокойной, мирной, тыловой Украине. Мне кажется дело чести, дело долга, дело совести поддержать этих ребят и попытаться вытащить их оттуда.

Опубликовано Крым.Реалии 27 декабря 2016
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
23 Дек

ИНТЕРВЬЮ: Александр Кольченко рассказал про свои анархистские убеждения и о том, как живет в российской тюрьме

В интервью украинскому изданию “Прометей” Александр Кольченко, фигурант известного «дела крымских террористов», анархист, политический заключённый, отбывающим десятилетний срок в российской тюрьме за своё активное сопротивление аннексии Крыма, рассказал о своих политических взглядах и тюремных буднях.

385326388-1024x405

Интервью с Сашей должно было увидеть свет до 7 ноября 2016 года, так как было приурочено к стодвадцативосьмилетию со дня рождения легендарного украинского анархиста Нестора Махно. Однако, по причине цензуры в российских тюрьмах, редакция получила его ответы только сейчас. Интервью взято путём почтовой переписки при помощи российских правозащитников.

Прежде всего, расскажи о том, всё ли у тебя хорошо? Нет ли проблем с администрацией или сокамерниками? Как ты проводишь свой день?

Привет. У меня всё хорошо. С администрацией проблем нет, пока. До недавнего времени мне приходилось бороться за регулярную выдачу корреспонденции и прессы. Без помощи ОНК (Общественная наблюдательная комиссия – организация, контролирующая соблюдение прав человека в местах принудительного содержания – ред.) я едва ли добился бы каких-то успехов. На мою жалобу пришёл ответ, что в ходе проверки никаких нарушений моих прав выявлено не было. С конца августа стали регулярно выдавать корреспонденцию. Прессу мне выдавали в дни приезда ОНК. В последнее время выдают прессу более-менее регулярно. В свете тревожных новостей о смене составов ОНК боюсь, что в ближайшее время регулярная выдача корреспонденции и прессы может остановиться. И боюсь, что это ещё не самое страшное в складывающийся обстановке – по словам местной правозащитницы Оксаны Труфиновой главой ОНК выбран человек, который ранее предположительно покрывал пытки и убийства заключённых в ИК-6 города Копейска.

С сокамерниками отношения складываются нормально. Хотя иногда бывают словесные баталии относительно Украины и «Крымнаша». В конце концов, и я и все остальные понимаем, что тут, по большому счёту, есть всего две национальности – арестант и легавый. И благодаря многонациональному составу коллектива и осознанию большинством их общих интересов, независимо от национальности, шовинистическе, расистские воззрения здесь не пользуются популярностью, а их носители или вынуждены «сухариться» (скрывать свои убеждения), или под влиянием обстоятельств, личного опыта менять свои взгляды.

Если же отбросить мелкие ссоры (что, естественно, для коллектива, длительное время пребывающего в замкнутом пространстве, ещё и в состоянии постоянного стресса – в первую очередь разлуки с родными и близкими), то в целом в коллективе преобладает дух солидарности и взаимопомощи.
Длительное время я ленился, спал по полдня. С начала сентября я записался в училище на столяра-мебельщика, начал ходить в спортзал, по вечерам занимаюсь изучением английского языка.

Что ты сейчас читаешь?

Длительное время кроме прессы ничего не читал. Сейчас в очередной раз перечитываю «Хлеб и Воля» и «Современная наука и анархия» Петра Кропоткина.

Ты много раз заявлял, что ты сторонник анархистских взглядов. Для большинства украинцев анархизм – это либо что-то из начала двадцатого века, либо что-то очень экзотическое и непонятное. Почему ты выбрал именно анархизм, что тебя привлекло в нём? Почему не какие-то другие более распространённые политические течения?

Анархизм представляет собой часть социалистического движения, которое в стремлении освободить рабочего от власти Капитала, вместе с тем, опасается передавать его во власть всемогущего Государства, которое бы стало собственником всех богатств общества.

Я выбрал анархизм, среди других течений политической мысли, потому что большая их часть предлагает (даже под видом «революционных») лишь косметические перемены, смену одного правительства другим. Анархизм же представляет стройную и последовательную концепцию по коренному изменению всех сфер жизни общества. Как писал Кропоткин, «Низвержение правительства является конечной целью политических революций. Для социальной революции – это лишь первый шаг». Да и разве сама жизнь, повседневный опыт не учит нас, что какого бы честного человека люди не ставили над собой, у него со временем появятся свои, особые интересы, идущие вразрез с общественными. Да и кто кроме нас самих сможет лучше всего защитить наши интересы, позаботиться о нас?

Личность Нестора Махно как-то повлияла на твоё увлечение анархизмом?

Помню, ещё в школе на уроках истории меня возмутило и заинтересовало, что большая часть материала по Гражданской войне уделялась только белым, красным и силам, боровшимся за украинскую государственность. А о Махно было написано всего несколько строк! Хотя, как впоследствии выяснилось при чтении рефератов других учеников и материалов в Интернете, РПАУ(м) (Революционная Повстанческая Армия Украины (махновцы) – ред.) сыграла значительную роль в ходе Гражданской войны на территории Левобережной Украины, оттянула силы Деникина, наступавшего на Москву, в Северное Причерноморье и сыграла ключевую роль в разгроме Врангеля в Крыму. Читая эти материалы, я узнал об их позиции в отношении других политических сил Гражданской войны и о революционных преобразованиях, осуществлённых революционными повстанцами в освобождённых районах.

Расскажи нашим читателям об основных идеях анархизма?

Анархизм – это наука о путях, средствах освобождения каждой отдельной личности и общества в целом от Государства и Капитала, от угнетения и эксплуатации.

Многие украинцы скажут, что это утопия, и жизнь в обществе без начальников и государства невозможно представить, есть ли удачные примеры создания анархистских обществ?

На это возражение можно ответить цитатой Оскара Уальда: «Прогресс – это реализация утопий». Иными словами, всё то, что ещё пару веков назад считалось невозможным, сейчас кажется нам совсем привычным и даже самим собой разумеющимся – отмена крепостного права, всеобщее избирательное право, возможность летать на большие расстояния… И этот список ещё долго можно продолжать. Самые удачные примеры коренного преобразования общества на анархических началах (или близких к таковым) в крупном масштабе – район Леобережной Украины вокруг г. Гуляй-Поле в 1917-1921 гг., революционный Кронштадт в 1917-1921 гг., Каталония и Коммуны Арагона во время Испанской Революции и Гражданской войны 1936 – 1939 гг. К слову, в ходе социального эксперимента в Испании рабочие как никогда ранее приблизились к полной и последовательной реализации либертарного общества. Эти проекты были свёрнуты не под грузом собственных противоречий и экономических неудач, а вследствие подавления военной силой. Так, что пока рано делать выводы о принципиальной невозможности осуществления либертарного общества на практике.

По большому счёту, анархия начинается там, где личность освобождается от рабского духа подчинения, от устаревших догм и предрассудков; где люди организуются для решения каких либо задач, не ставя над собой никаких начальников. Можно долго перечислять подобные проекты. Вот лишь некоторые из них: рабочие синдикаты, отстаивающие права наёмных работников без посредников и профбоссов; кооперативы, позволяющие сэкономить деньги и производителю и потребителю, минуя посредников; коучсёрфинг, позволяющий путешествовать с минимумом денег; сельськохозяйственные коммуны в Израиле – кибуцы; хактивисты Anonymus и Lulsec, осуществляющие атаки на сайты угнетателей и эксплуататоров без какого-либо центрального руководства; краудфандинг, позволяющий начать дорогостоящий проект/производство, не имея на него средств, благодаря пожертвованиям в счёт дальнейшей прибыли или безвозмездно; всевозможные комитеты Майдана, работа которых была основана не на слепом подчинении, а на личной инициативе каждого. Даже в сфере защиты национальных интересов государств, в наш век ракет большого радиуса действия и дальней авиации боевые формирования добровольцев \ отряды территориальной самообороны играют не самую последнюю роль.

Как ты думаешь, если бы ты не был анархо-активистом ты бы попал в российскую тюрьму?

Даже будучи анархо-активистом, я мог бы избежать тюрьмы. Но, к сожалению, на тот момент в Крыму уже не было анархического движения – оставались только несколько отдельных анархистов, не скоординированных между собой. В следствие чего имела место быть невозможность принять какую-либо общую согласованную позицию по поводу событий так называемой «Русской весны», и невозможность противодействовать этому как организованная сила. Да и на тот момент, в тех условиях легальные средства борьбы исчерпали себя. Сейчас, хотя бы на примере Алексея Шестаковича, можно увидеть, что для этой власти неприемлемы любые методы (даже те, которые относительно недавно входили в разряд легальных) проявления недовольства. Так что могу ответить, что сейчас от этого не застрахован никто.

Что будешь делать, когда выйдешь?

Я пока стараюсь не строить планы на будущее, так как не знаю когда освобожусь – через несколько месяцев или через несколько лет. Могу набросать некоторые свои пожелания: хотел бы доучиться в университете, устроиться на какую-нибудь работу, чтобы накопить свою долю стартового капитала для организации кооператива или трудовой артели. А если будет возможность – то даже лучше присоединиться к уже созданному. И по мере сил и возможностей поднимать, развивать кооперативное и революционное рабочее – синдикалистское движение. И ещё хочу способствовать развитию независимой музыкальной панк-сцены.

Текст Денис Мацола

atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
07 Ноя

ИНТЕРВЬЮ: «Мы должны вытащить Сенцова как можно скорее» — Мария Алехина

Участница российской панк-рок-группы Pussy Riot Мария Алехина присоединилась к международной кампании в поддержку кинорежиссера Олега Сенцова и анархиста Александра Кольченко. Вместе с Белорусским свободным театром она играет в разных странах мира спектакль, повествующий о судьбе политзаключенных.

956f6203-32b6-4f53-8541-1303543e6531_w987_r1_s

В интервью для Крым.Реалии активистка рассказала о том, почему решила выступить в защиту Сенцова и Кольченко и при каких условиях, по ее мнению, может произойти освобождение крымчан.

– В России по политическим делам за решеткой находится много заключенных: как российских, так и украинских. В связи с чем вы решили поддержать именно Олега Сенцова и Александра Кольченко?

– Мне кажется, что история Олега Сенцова является одной из ключевых историй, если мы говорим о политических заключенных в России сегодня. В первую очередь, потому что приговор был феноменально жестоким. При этом Олег Сенцов не является политиком, не является крупным общественным деятелем на политическом поле. Он является человеком из художественной среды.

Во многом потому что мы сами столкнулись с политическим заключением, я считаю, что какая-то солидарность здесь совершенно необходима. Уже когда Сенцов и Кольченко получили приговор, я попыталась представить, что такое 20 лет в российской колонии. И поняла, что это практически равноценно смерти. Если он выйдет живым из заключения, то это будет совершенно другой человек. И мне кажется, мы должны сделать все возможное для того, чтобы этого не произошло, чтобы он вышел раньше, как можно скорее.

– То есть Сенцов вам близок, поскольку он, как и вы, из художественной среды?

– Я думаю, что одним из таких поворотных был момент, когда я услышала его последнее слово, а также то письмо, которое он передал уже из заключения в Якутии. Где он говорит о том, что он не хочет быть кем-то особенным, он хочет быть фамилией в списке. Мне кажется, что это очень важные слова. Наверное, поэтому.

Плюс, еще надо принять во внимание последний ответ, который дало Министерство юстиции России по поводу того, что Олег Сенцов не может быть экстрадирован в Украину, потому что он якобы является гражданином России. Этот момент с принудительным гражданством – это, на самом деле, одна из интереснейших ситуаций. Поскольку, на самом деле, все зависит от политической воли Владимира Путина и его команды. А говоря о том, что кто-либо может стать принудительно гражданином России… Мне кажется, это прецедент, и об этом не нужно забывать.

– Расскажите о кампании в поддержку Сенцова, в которой вы участвуете. В чем она заключается?

– Это кампания, которая была начата Белорусским свободным театром, с которым мы сейчас сотрудничаем, с которым мы делали спектакль Burning doors. Мы его играли в Великобритании, Италии, будем играть в Австралии. Очень надеюсь, что будем играть его в Украине. Мы уже провели некоторые переговоры, я бы очень хотела, чтобы именно в Киеве увидели то, что мы делаем.

Этот спектакль о противостоянии художников и власти, рассказанный через три истории – мою, Пети Павленского и Олега Сенцова. Соответственно, этот спектакль является частью кампании по освобождению Сенцову и, в принципе, по распространению информации по этому делу. Потому что об этом деле на Западе знают достаточно мало. Из каких-то изданий об этом регулярно пишет The Guardian, но кроме этого практически никто. А об этом деле, мне кажется, должны знать. Потому что оно абсолютно беспрецедентное и ключевое.

– А помимо спектакля в рамках вашей кампании происходят еще какие-то активности?

– Во-первых, после каждого спектакля все зрители писали письма, которые потом мы переводили с английского, и все они были отправлены Олегу. 10 октября Белорусский свободный театр организовал слушания в Британском парламенте, в рамках которого я тоже выступала. И после этих слушаний Борис Джонсон (министр иностранных дел Великобритании – КР) говорил о том, что к делу Олегу Сенцова будет соответствующее внимание со стороны британского правительства. И речь идет о расширении санкций в отношении российских чиновников. В частности, по отношению к тем из них, кто причастен к его преследованию и приговору.

– Вы, наверняка, знакомились с самим уголовным делом, которое было открыто против Сенцова и Кольченко. Как вы его понимаете? Что, на ваш взгляд, происходило весной 2014 года в Крыму, и почему именно Сенцов и Кольченко попали под горячую руку российских спецслужб?

– Мне кажется, что они были схвачены, и, соответственно, получили такой суровый приговор ровно по одной причине: российское государство совершенно маниакально пытается найти каких-то квази-террористов, подготавливающих условную революцию. И, соответственно, все обвинения, которые были им выдвинуты, в подрыве статуи Ленина и офиса «Единой России» – это еще один достаточно абсурдный жест со стороны российской власти. Для того, чтобы вести войну с другими странами, ты должен постоянно искать в собственной стране «террористов», «революционеров», «экстремистов», «врагов народа», каковыми называют нас внутри страны. Чтобы посредством пропаганды остальное население страны оставалось в некотором убеждении, что все делается правильно.

– На ваш взгляд, что Украина может сделать, чтобы вытащить Сенцова и Кольченко? Может, по-вашему, есть какие-то важные шаги, которые не предпринимает Киев?

– Этот вопрос можно поделить на две части. Первое – это то, что Украина может сделать в контексте отношений с Европой. Мне кажется, происходит недостаточно сильное лоббирование санкций сейчас. Можно было бы делать это сильней. Второе – это то, что касается отношений с Россией, и это мне кажется еще более важным. Нужно говорить о том, на кого могут быть обменены те политические заключенные, которые находятся в России. То есть никто, как я поняла из разговора с кузиной Олега Натальей Каплан, не знает количество и имена тех, скажем так, российских граждан, которые находятся здесь и были схвачены в СБУ.

– Возможно, это, в том числе, вина украинских журналистов, которые не пишут об этих россиянах и этих делах?

– Так или иначе, если эти фигуры будут заявлены украинскими политиками как те, на которых они могут обменять и Сенцова, и Кольченко, то, мне кажется, процесс пойдет быстрее. Потому что в России есть политические фигуры, которые заинтересованы в том, чтобы те россияне вернулись обратно. И одна из причин, по которой я здесь, – как раз эта причина. Я пытаюсь наладить эту коммуникацию и форсировать этот процесс.

Последние новости, которые мы узнали про Сенцова, заключаются в том, что он отказывается от свиданий, он находится в полной изоляции, ему практически не пропускают письма. Здесь, мне кажется, нужно действовать сообща и быстро. Потому что если заключенный отказывается от свиданий – по сути от самого святого, что есть у каждого зэка – это значит, что на него оказывается сильнейшее давление со стороны администрации.

– А что могут сделать общественные активисты или просто неравнодушные люди, чтобы дать понять заключенным то, что их не забыли и помнят, что на воле идет кампания в их поддержку?

– Во-первых, нужно писать письма и делать передачи. Здесь это кажется делом 5-10 минут, а когда ты находишься внутри – это единственное, что позволяет тебе помнить о том, что мир за белыми стенами существует, а не только этот безумный режим. Но и также – распространять информацию. Любая новость о том, что происходит с человеком, который находится за решеткой, должна быть максимально распространена. Таким образом общество показывает, что оно не забыло о них.

– А вы, находясь в колонии, осознавали, что идет очень масштабная кампания с требованием вас освободить? Либо имел место страх, что вы забыты?

– Нет, у меня не было такого страха. Во-многом, потому что как раз эта кампания не прекращалась. У меня был адвокат, который приходил ко мне, с которым мы вместе сражались с администрации колонии. С которым мы побеждали и который мне приносил все новости, которые происходят. Конечно, это нельзя назвать объективной картиной. Разумеется, это не взгляд с воли, из Фейсбука. Но все равно – это очень важно.

– На ваш взгляд, что может вынудить Кремль отпустить Сенцова и Кольченко? Есть ли вообще такие причины?

– Ну, например, если европейские политики заявят о том, что ни на какой чемпионат в 2018 году они не поедут, то Сенцов и Кольченко будут отпущены.

– А кроме чемпионата?

– Вы же знаете, Владимир Путин любит спорт очень сильно. Я думаю, что нужно призывать к бойкоту. Но кроме этого я верю в последовательные шаги: защита человека, который находится за решеткой, распространение информации о нем и поддержка. Это тот фундамент, без которого вообще ничего не будет. Это должно быть обязательно. А все остальное можно придумать.

Текст Иван Путилов

Опубликовано Крым.Реалии 1 ноября 2016
07 Ноя

ІНТЕРВ’Ю: «Кожен дзвінок — хочу побачити на телефоні «Олег», мені б дочекатися і обійняти сина» — матір Олега Сенцова

Небольшое село недалеко от Симферополя встречает меня бездорожьем и отсутствием людей. Карта не работает, потому что не работает интернет, и я начинаю искать хоть какие-то признаки жизни, чтобы спросить дорогу. Спустя полчаса меня направляют на нужную улицу, путем логических подсчетов я нахожу дом и несколько минут мнусь перед входом.

609

Сейчас в этом доме живет мама Олега — Людмила Георгиевна Сенцова. Я звоню в звонок и понимаю, что ее нет дома. На последние копейки пытаюсь дозвониться ей на мобильный телефон. Мобильная сеть в Крыму работает в постоянном режиме роуминга — местные сети здесь еще не запустились на качественном уровне, и наиболее стабильно работает только краснодарский МТС.

«Милая, да я ж в больнице, — бодро говорит мне голос из трубки, когда мне удается дозвониться — я и не думала, что ты приедешь так быстро».Единственная в Бахчисарае больница находится довольно скоро.

«Я иду вся такая красивая, в белой блузке и черной юбке в горох», — объясняет мне в трубку Людмила Георгиевна, и я сразу ее узнаю — улыбчивая и энергичная женщина, черты лица которой я уже видела в другом человеке, пересекает больничный двор и подходит ко мне. После ареста Олега здоровье Людмилы Георгиевны ухудшилось — частое головокружение, скачки давления. Правый глаз уже совсем не видит, а левый видит плохо.

«Сейчас, чтобы начать лечение, надо отстоять очередь за талоном к терапевту, который даст направление на стационар. Вот сегодня (интервью записано в средине сентября — ред.), например, талоны выдают на 28 октября. Никогда не было такого — раньше я приезжала и лечилась, теперь без бумажки — ты никому не нужен, — возмущается женщина, — пока ждала очередь, услышала разговор двух медсестер. Они татарки, обсуждали чьи-то аресты. «А у меня тоже сын сидит» — говорю им. 20 лет, за терроризм. Они как фамилию узнали — ахнули. «Мы вас так поддерживаем», говорят».

Такое в Крыму встретишь нечасто — многие действительно верят в «террористов», «если посадили — значит было за что», или просто отмалчиваются. Людмила Георгиевна старается ни с кем не обсуждать сына — чтобы не расстраиваться.

screen_shot_2016-11-02_at_12-34-10_pm

В поселке, где живут Сенцовы, — давняя проблема с водой. Водопровода и канализации тут нет, да и не было никогда. Воду периодически «дают» в колонке — спускают из водохранилища, расположенного выше, в Бахчисарайском районе. Пока она проходит через все населенные пункты, до них доходит немного — в среднем, в день едва ли набирается пару ведер — чтобы мыть посуду, стирать, готовить и топить баню. Если воды не хватает или кто-то пропустил ее редкое появление — соседи ходят друг к другу, занимать. Некоторые бурят скважины, но со временем вода там тоже иссякает — у соседей напротив их целых три, а воды нет ни в одной.

Семья у Сенцовых большая, из-за дочери, которой нужны были более мягкие климатические условия, более 40 лет назад Людмила Георгиевна с мужем переехали в Крым с Урала, оставив там сестер, братьев, племянников и других родственников разной степени близости. Олег родился уже в Крыму.

«Он всегда был сам, все делал сам. Хоть и не любил выделяться, старался быть «как все», но всегда был особняком, — как будто строчки из его книги пересказывает мама. – Надежность и честность. Точно. Это про него. Никогда не предаст и никого не подставит. Это у него с самого детства была такая черта. Все, больше что я могу сказать. Заботливый очень. Очень заботливый».

Утро в Крыму начинается рано. К моменту моего подъема на столе уже стоят чебуреки, подогрет чайник, а сама Людмила Георгиевна пропалывает грядки, несмотря на то, что ей нельзя наклоняться — из-за давления она теряет сознание и ориентацию в пространстве:

«Иногда в городе так случается, приступ, и не могу понять где я. Звоню дочке, она спрашивает: «Что видишь?», начинаю объяснять, а она «Ну мам, вот, смотри, дорогу переходишь и на месте». И я понимаю — правда, чего это я, — улыбаясь рассказывает женщина, — а как я без своего огорода, без грядок, без цветов и деревьев? Я же почти всю жизнь здесь прожила, привыкла к этому всему».

Ее муж умер много лет назад, все вопросы всегда решал Олег. Теперь же приходится искать помощи у других: «иногда зять помогает, иногда соседей прошу, ну а что делать? Вот, в прошлом году крышу просмолили, а то текло все — уже лучше стало. Хотя дел здесь много».

К выходным в гости приезжают внуки — дети Олега. Пока мы едем к бабушке, Влад с энтузиазмом пересказывает мне все свои успехи в школе, удачно написанные контрольные и как он дерется с мальчиком, который его недолюбливает — «Завидует пятеркам». У Влада аутизм и он учится в спецшколе, где особенных детей активно социализируют. У него получается замечательно — помимо отличной учебы, он ходит в театральный кружок, и в последней постановке он играл волка. Театр ему очень нравится — все выходные у бабушки он рисует и вырезает героев мультфильмов и выдуманных персонажей, а потом показывает нам сценки с их участием. Позже мне показывают целый шкаф, усыпанный нарисованными персонажами. «В понедельник я тоже у тебя, Люда! Нам сказали занятий не будет!», — с порога заявляет Влад обрадованной бабушке.

Алина же напротив, находится в том чудесном возрасте, когда от взрослых хочется убежать. Она очень похожа на своего отца — и внешне, и характером. Бабушка рассказывает, как он начинает проявляться — маленький бунтарь внутри пробивается наружу. Вкупе с переходным возрастом и семейным стрессом, взросление девочки переживают все и всем приходится искать компромиссы. Алина очень скучает по папе, хотя нельзя сказать что в этом доме хоть кто-то не скучает по Олегу:

— Конечно, было тяжело. Влад не мог понять где его любимый Олег, почему так случилось. Он думал, может, он его обидел, что он сейчас не живет, может он что-то сказал не так. Он очень переживал. Алина — та быстрее поняла в чем дело. Но она сразу сказала: «Папа прав». Сколько бы ей не было лет тогда, она сказала: «Папа прав». И все, и больше ей ничего не докажешь. 9 мая он возил детей — они к вечному огню подъезжали, как Влад мне рассказывал. Потом они ездили на ферму — кататься на лошадях, на осликах каких-то в Бахчисарае. Приехали сюда, в деревню, сходили в баню и они с Алиной уехали в Симферополь, а мы с Владом остались здесь. Потом он должен был приехать за Владом в рабочие дни. Все.

— А потом Вы ездили на свидание к нему в Ростов? — спрашиваю я.

— Да. Еще я его видела, мы приехали с детьми во вторник в Симферополь на квартиру, и его туда привели на пять минут, там я еще его увидела, уже в наручниках. Алина сильно плакала — «Бабушка, что такое с папой, что с папой, я не могу понять, бабушка…», она так рыдала… А потом я ездила в Ростов, да. Спасибо Наташе — встретила меня. И там я его тоже увидела.

Когда дети уезжают, жизнь Людмилы Георгиевны замедляется. Порой тишину прорывает дребезжащий телефон — звонят подруги, интересуются здоровьем.

«Не хватает его так. Всегда, любой звонок на телефон, — мне хочется увидеть: «Олег Киевстар». Мне лишь бы дождаться, когда Олег выйдет. Обнять сына. Дожить бы, — устало говорит женщина. — Поехать к нему в Якутию — для меня это слишком сложно, я боюсь не выдержу такой дороги. Да и Олег против — далеко, дорого, а после трех дней свидания расставаться… Что мне остается? Ждать, перечитывать редкие письма и верить, что Украина не забудет про Олега. Он очень надеется, что родная страна его не бросит».

225514778_7662_9078927433429076100

Такая смешливая и улыбчивая, при мыслях о сыне, 20 годах заключения, тюрьме, она погружается в вязкую горечь:

— Даже не могу представить что бы я ему сказала при встрече. Это сынок…

— Вы писали куда то какие-то обращения или письма?

— Никогда не писала. Потому что Олег говорит не надо писать это. Побереги себя, опять же он… «Никаких журналистов чтобы у тебя не было, побереги себя». Главное дождаться его. Шумихи он не любит вообще. Вот выйдет, если начнется какая-то там шумиха, он просто может сорваться и куда-нибудь опять уйти в одиночество. Вот у него такая черта характера есть, что он сам, один. Не знаю.

— Вы знали, чем он занимался?

— Никогда не думала даже, что он чем-то занят. Вернее, я догадывалась, что что-то есть, только единственное говорила «Олежа, будь осторожнее, у тебя дети есть, которые никому не нужны будут». Дети, действительно, они по папе просто с ума сходят, поэтому это было страшно. А так — я не знала.

— А к его режисерской деятельности как относились?

— Я не понимала этого, я думала — вот, это надо работать мне с утра и до определенного времени, а то чем он занимается — это я вообще не понимала. Ну, знаете как, его выбор, но я этого вообще не понимала.

— А Вы видели его фильм?

— Нет. Так получилось. Сестра видела — ходила на презентацию этого фильма. А сейчас я не могу его смотреть. Вообще не могу.

За несколько дней до отъезда, под домом у Сенцовых мне разбивают машину. Ночью, в глухой деревне, под светом одной только луны. Людмила Георгиевна разбудила меня в 1:50: «Яна, там Шарик что-то лает и сигнализация на машине сработала. Наверное со ставка кто-то шел и пнул твою машину».

14324222_10210629271314110_1989495555108113828_o

Выйдя, я увидела разбитое зеркало, а потом — лобовое стекло и насквозь проколотые шины. Трясясь от холода и страха я забежала домой — не зная что делать, чего ждать и как поступить. Кажущаяся безопасность этого места была нарушена. Двое детей, я и мама Сенцова в деревенском доме, защищенные калиткой, и неизвестные люди с ножом — где-то за ней.

Людмила Георгиевна пришла через 10 минут — она даже не могла подумать, что такое возможно. Конечно, оставшуюся ночь мы не спали, по очереди пили валерьянку и кофе, ждали полицию и рассвет. Полиция то ли всерьез, то ли издеваясь, пыталась узнать у меня и у Сенцовой «кто вам желает зла» и «есть ли враги». Взяв объяснения и отпечатки пальцев они уехали, сказав, что до вторника никто этим заниматься не будет — «все на выборах». Утром Влад, к счастью не проснувшийся от всей ночной шумихи, смотрел на мою машину и говорил: «Вот машина. Она теперь тут будет стоять, она никуда не может поехать». Он не знал что ее разбили и не видел этого. Бабушка говорит, такое с ним случается.

Утром мне позвонил Ильми Умеров (заместитель главы Меджлиса кримскотатарского народа, политзаключенный — ред.) и выслал десант крымских татар, которые оперативно ставят меня на колеса. Они были очень удивлены, узнав, что мама Олега Сенцова живет здесь же. Пока мы едем в мастерскую менять стекло, я думаю о том, что те, кто стоит за ночным происшествием могли не ограничиться просто машиной. Паранойя захватывает меня полностью и в мастерской я исследую машину на предмет посторонних девайсов или оторванных трубочек и проводов. Не нахожу.

14362602_10210629271234108_1575032679716027238_o

Пока я собираюсь уезжать, Людмила Георгиевна жарит в дорогу пирожки и заставляет поесть. Я смотрю на белый дом, покосившийся абрикос и женщину, в чертах лица которой так угадывается другой человек. И я представляю как на это все смотрел Олег, как он 9 мая 2014 года выходил через эту калитку, прощаясь с собакой, обнимая маму. Знал ли он, что все так обернется? Сделал бы что-то по-другому? Уверена, что нет. У человека с обостренным чувством справедливости такие вопросы даже не возникают. Мы с Людмилой Георгиевной крепко обнимаемся на прощание, она крестит меня и машину и уходит за калитку. Ждать сына.. Олегу остается сидеть еще 18 лет.

Текст: Яна Гончарова, координатор проектів «РосУзник» і «Слова свободы»

Опубліковано Hromadske.ua 1 листопада 2016