20 Окт

Інтерв’ю з Наталією Каплан – сестрою режисера Олега Сенцова

Олег Сенцов відмовився від побачення з родичами, щоб не впасти в депресію, – каже його двоюрідна сестра Наталія Каплан

728155_1_w_590_lq

Наталія КАПЛАН, 36 років, журналістка. Народилася в місті Камишлов Свердловської області Росії. Мати працювала закрійником-модельєром ательє, батько – міліціонером, зараз адвокат. Двоюрідний брат Олег Сенцов – український режисер. Із 12 років відвідувала гурток юних кореспондентів, вела рубрику в молодіжній газеті, готувала передачі на радіо й телебаченні. Навчалася на факультеті журналістики Уральського державного університету. Покинула, бо не отримувала бажаних знань. 2004-го переїхала до Москви. Знімала науково-популярне й розважальне кіно. З червня цього року живе в Києві. Працює редактором відділу політики інтернет-порталу. Із Москви перевезла 10-річного лабрадора Гурда. Любить стрибати з парашутом і мандрувати. Захоплюється Норвегією. Читає Германа Гессе, Джерома Девіда Селінджера. ”В Києві стала менше читати, бо практично не їжджу в метро”. Незаміжня

О 20:00 Наталія Каплан переходить дорогу біля столичної станції метро Театральна. У куртці, світлих штанях і з рюкзаком. Повертається з роботи. Сідаємо за столик у найближчій кав’ярні.

– Вже розумію українську мову, – каже російською Наталія. Замовляє офіціанту американо. – Хоча для російськомовного вуха в українській мові багато пасток. Побачила в меню пиріг із журавлиною. Думала, це з м’ясом журавля. Як так, коли птах занесений у Червону книгу? Вважала, мисливці – це ті, хто мислять, мислителі. Небезпечні назви місяців. Хоч убий, але для мене листопад – це вересень.

Складно було зважитися виїхати з Росії?

– Бажання виникло вперше 10 років тому. Епізодично поверталося. Коли ситуація в країні погіршувалася – збирала валізи. Потім пристосовувалася. Торік у листопаді стало печально зовсім. Перестала спілкуватися практично з усіма. ­Зрозуміла: або здурію, або треба тікати. Ніякого просвітку, повна апатія. За тиждень зробила довідку собаці, продала камеру, велосипед, комп’ютерний стіл і виїхала.

У Росії мало однодумців?

– Катастрофічно. Лишилися четверо друзів у Москві і двоє – в Єкатеринбурзі. Є ще люди з протестної тусівки. З ними можна не приховувати поглядів, однак я не живу винятково протестами. Хочеться поговорити про щось інше, а з ними можна обговорювати лише те, що Путін – х… ло.

Так чи інакше виникає тема політики. Найчастіше росіяни скаржаться на санкції. Проте в головах – каша. Серед моїх знайомих лише один адекватний пропутінець.

Немає ніяких 86 відсотків підтримки президента Хоча люди кричать “Крим наш!”, “Навколо вороги!”, “В усьому винні піндоси!” Більше розумію пропутінців, ніж тих, у кого суцільний безлад у свідомості.

Україну часто критикують?

– Досі згадують “наколоті апельсини” (дружина екс-президента Людмила Янукович заявляла, що на помаранчевому майдані людям роздавали наколоті апельсини. – Країна). Подруга на повному серйозі переконувала, що її знайома лікується у Москві від наркоманії начебто через те, що на Майдані її напоїли чаєм з наркотиками. В це вірять не злидні, які ніде не були й тільки телевізор дивляться. Це обговорюють заможні москвичі з вищою освітою.

Знайомий багато мандрує Європою. ­Після кожної поїздки каже: “Там кльово! Нам би так жити”. За тиждень береться за старе: “Гейропа. Ми всіх врятуємо”.

Це явище мають вивчати психіатри. У головах росіян збирається супереч­лива інформація. Врешті не вірять ні своєму уряду, ні Україні, ні світові, навіть власним очам. Найпопулярніші фрази: “Скрізь так. Ми нічого не змінимо. Можна тільки пристосовуватися. Почнеш виступати – посадять”.

2011 року масові фальсифікації під час виборів призвели до протестів і репресій. Болотна площа нічого не добилася. Діалогу з владою не було. Після цього все стало набагато гірше. Після вбивства Бориса Нємцова страх посилився. Хоча основний кістяк протестної тусівки – нарвані люди. Їх не залякаєш ні арештами, ні вбивствами.

Хто вони?

– Багато колишніх радянських дисидентів, молодь, ліві й праві. Причому серед націоналістів є розкол. Одні кажуть: “Крим наш!”, готові воювати на Донбасі. Інші переконують, що Україна – суверенна держава, Росія не має права відбирати в неї Крим. Хочуть піднімати Росію, а не валити Україну.

Всі ці розмови тривають на кухні при зачиненій кватирці. Збиратися не дають. Мітинг триває максимум 15 секунд. Якщо десь проводять таємні зібрання, біля них пасуться топтуни із сектора “Е” – центру з протидії екстремізму МВС.

Як у радянські часи.

– Совок-совком. Багато колишніх дисидентів у шоці. Бо в ті часи не са­джали просто так. Спочатку викликали, про­водили бесіди. Зараз варто просто прочитати Конституцію перед Держдумою – і вас посадять. Люди не розуміють, що сучасна Росія не здатна забезпечити себе. Рівень життя в глибинці доволі низький. Тому в Росії можливий хіба що голодний бунт.

Де працювали в Москві?

– Знімала документальні фільми для телебачення – науково-популярні й розважальні.

В Україні довго не могла позбутися звички ставати в бойову позу. В Москві під час спілкування не можна розслаб­лятися. Від співрозмовника обов’язково почуєш отруту. Бракує відчуття такту, чула постійні глузування, підколювання. Люди самостверджуються, принижуючи іншого. В Україні такого нема. Тут намагаються не образити.

У вашому роду тільки росіяни?

– Переважно. Але є й татари, башкири, мордва, цигани.

З Олегом Сенцовим спілкувалися змалку?

– Його мама – рідна сестра мого батька. Вони родом з Уралу. Мама Олега вийшла там заміж, народила доньку. Та часто хворіла. Лікарі порадили змінити клімат, тому вони перебралися в Крим. Олег з’явився на світ уже там.

У дитинстві не дружили з ним. У нас різниця – чотири роки. Зараз непомітна, а коли тобі 4, а йому 8 – це два різні світи.

Спілкуватися почали років 10 тому, коли Олег захопився кіно. Показав свою короткометражку “Як добре ловиться рибка-бананка”. Підтримували контакт електронкою. Бачилися рідко. Зупинявся в мене, коли приїздив у Москву.

Зараз його родина живе в Криму. Там безпечно?

– Кілька тижнів тому моя подруга, волонтерка Яна Гончарова, поїхала машиною провідати маму Олега та його дітей. Вони живуть у глухому селі. Вночі хтось порізав на Яниній машині всі чотири колеса, розбив молотком скло.

У серпні Олег написав, що чекає в Росії свіжого вітру.– Він розуміє, що систему повалять раніше, ніж мине термін його ув’язнення. Однак не думаю, що руйнування почнуться найближчим часом. Висмикнемо Олега раніше.Як?

– Обмін, тиск, санкції. Людей потихеньку звільнятимуть. Правда, всі часові прогнози набили оскому. Обіцяли, що Олег вийде наприкінці 2014-го, торік. Раз на місяць зідзвонюємося з ним. Толком нічого не каже, бо не можна. Живе в бараку колонії суворого режиму. Вважає, що ставляться до нього терпимо. Ми хотіли просити суд перевести його кудись південніше. Відмовився.

Правозахисники відправили Олегу верблюжі шкарпетки. Раз на три місяці допускаються продукти. Шлемо солодощі й фрукти. Доходять. На відміну від листів. Не отримує понад 90 відсотків кореспонденції.

Він там єдиний політичний в’язень?

– Так. Але й рецидивістів поряд немає. За російським законом, в одному приміщенні не можна тримати судимих раніше і тих, хто вперше. Стосунки нормальні. Олег написав чотири сценарії фільмів.

Передасть їх на волю?

– Не хоче, називає їх напівфабрикатами. Розповів про один – дитячу стрічку про дорослих. Головний герой – хлопчик.

Відвідували брата?

– Він відмовився. Каже, це буде емоційно важко. Його співкамерник після побачення із сім’єю впав у депресію. Простіше емоційно закритися. Ми це рішення Олега поважаємо, тому на побачення ніхто не рветься.

Увага громадськості впливає на умови утримання?

– Ми боялися, що після вироку про Олега забудуть. Адже інформаційних приводів майже немає. Це – найстрашніше для політичного в’язня. Менше стало матеріальної допомоги. Президентська щомісячна стипендія (1400 грн. – Країна) капає на окремий рахунок. Олег просив її не чіпати, бо з в’язниці вийде практично голий. Треба буде вивезти сім’ю з Криму, наймати житло, реабілітуватися.

Сенцов піде в політику?

– Ні. Насамперед його цікавлять діти й кіно.

Із Наталією Каплан виходимо на вулицю.

– Не можу звикнути в Києві до повільного інтернету й відсутності вказівників для пішоходів. Плутаюся в розгалужених переходах. Хоч як парадоксально, а темп життя тут швидший, ніж у Москві. Відстані менші, затори – коротші. За день встигаєш більше.

07 Окт

Радио Свобода: Освободить персонажа

Подпольно существующий на родине, но беспрепятственно выступающий за границей Белорусский свободный театр призывает освободить украинского режиссера Олега Сенцова. О его судьбе рассказывается в спектакле Burning Doors (“Горящие двери”), премьера которого состоялась в начале осени в Великобритании. После спектакля зрители могут послушать, что говорят о происходящем на Украине не актеры, а те, чья судьба изменилась после начала российской агрессии, – во время организованных театром бесед.

ebcae32d-858a-4b80-9033-4cbd96a5fba2_w987_r1_s

О своем двоюродном брате, Олеге Сенцове, рассказывает Наталья Каплан, о своем опыте – участники боевых действий из Украины. По мнению Николая Халезина, сооснователя Белорусского свободного театра и режиссера-постановщика Burning Doors, чем больше спектаклей рассказывают о несвободе в Белоруссии, России и Украине, тем больше зрители начинают понимать, что происходит.

–​ Почему Белорусский свободный театр решил выступить в поддержку Олега Сенцова?

– Мы, наверное, единственный театр в мире, который занимается социальными кампаниями, у нас даже есть человек, отвечающий за это. И поскольку один из персонажей нашей пьесы находится в тюрьме, мы решили, что нужно параллельно заниматься его освобождением. Начали кампанию с открыток: попросили британцев писать открытки Олегу Сенцову, не пафосные, не с обличением режима, а просто рассказать о человеческих вещах, чтобы ему было полегче в тюрьме. Мы потом переводили открытки на русский язык, призвав волонтеров.

В итоге получились очень любопытные зарисовки, например, об Олимпиаде, что вышел новый альбом Ника Кейва, или просто о том, что происходит, какая погода. Открытки мы отправляем Олегу. 10 октября пройдут слушания в британском парламенте на эту тему, на которые приедут украинские политики и журналисты, которых мы пригласили. 12 октября будет прямая трансляция спектакля из Манчестера с дискуссией, на которой будут участники из Белоруссии, из России, о том, как искусство переплетается с войной. Это наш долг, раз уж мы рассказываем о человеке, мы должны что-то придумать, чтобы помочь его выходу из тюрьмы.

–​ В пьесе Burning Doors рассказывается не только об Олеге Сенцове, это история еще и о художнике Петре Павленском, о Марии Алехиной из Pussy Riot, которые тоже оказались в тюрьме. Как возникла идея объединить всех их в одной пьесе?

– Когда британские театры попытались осознать, что происходит в Украине, нас попросили написать пьесу. Британские драматурги не смогли разобраться в контексте, потому что со стороны это сделать действительно сложно. Сложно понять природу этой войны, понять, что такое гибридная война, понять, как это происходит и что думают по этому поводу ее участники. Мы начали собирать материал, в том числе говорили с участниками военных действий. Мы и раньше занимались Украиной, но тут уж совсем углубились в тему, и поняли, что не хотим делать пьесу для другого театра, а хотим сделать свой спектакль, потому что собрали исключительный, как нам показалось, материал.

Получилось, что три судьбы главных героев спектакля Burning Doors переплелись. Когда за решеткой оказались участницы группы Pussy Riot, Петр Павленский зашил себе рот и вышел на площадь. Это была его первая акция. А когда посадили Олега Сенцова, судили Павленского за поджог двери ФСБ, и Петр попросил переквалифицировать его дело на статью о терроризме, как это было в случае Сенцова. Плюс с нами захотела работать Мария Алехина, и мы подумали, что раз уж у нас есть одна из героинь, то понятно, что и как делать дальше. Петр Павленский передал нам из тюрьмы два текста, которые мы просили его написать, и у нас все начало складываться.

–​ Мы беседуем с вами во время международного фестиваля “Пражские перекрестки”, посвященного наследию Вацлава Гавела, которому 5 октября исполнилось бы 80 лет. В Прагу вы привезли спектакль “Время женщин”, в котором тоже речь идет о тюремном опыте, это рассказ о трех белорусских журналистках, Ирине Халип, Наталье Радиной и Анастасии Положанко, которые подверглись преследованиям со стороны режима Александра Лукашенко. Почему была выбрана эта пьеса?

– Это история трех девушек, которая рассказывается сквозь призму нахождения в тюрьме: их взгляд на свою жизнь, которую они проживают последние 22 года при диктатуре в Белоруссии. Это был вопиющий факт, когда трех молодых девушек посадили в тюрьму, когда их держали там в условиях, когда тебя два раза в день выводят в туалет и так далее, что было приравнено к пыткам. Но тем не менее у них есть своя жизнь, свои темы, которые они обсуждали в заточении, и они касались не только политики. Этим и интересно пребывание в экстремальной ситуации, когда человек думает и о власти, и о том, что происходит в его стране, и о том, что происходит с ним, и в том числе смотрит на себя в прошлом, надеясь понять, что с ним будет происходить в будущем.

Выбирали эту пьесу не мы, выбирали организаторы фестиваля. Есть один момент, достаточно важный, во “Времени женщин”, – это история с письмом Вацлава Гавела. Это когда он прислал нам текст обращения к белорусам, которое моя жена прочитала тогда на площади. У нас дома в принтере кончились чернила, и я переписал это обращение от руки, чтобы его можно было прочитать на площади. И Наталья Радина сказала: “Дай мне этот текст, я его ночью наберу и опубликую”.

Она пошла в редакцию, там ее арестовали, арестовали тогда всю редакцию, и эта бумажка с текстом Гавела осталась лежать у нее в кармане. И ее не забрали, что самое любопытное, и текст Гавела всю ее отсидку был с ней в камере. Это был важный момент для нас, потому что Гавел был попечителем нашего театра вместе с Томом Стоппардом, мы несколько раз встречались, даже играли спектакли у него в “Градечке” (дача Вацлава Гавела. –​ РС), в его библиотеке в Праге, нас связывали очень теплые отношения много лет, поэтому нам показалось, что это будет важным в то время, когда ему исполнилось бы 80 лет.

–​ А что говорилось в этом обращении и при каких обстоятельствах был прочитан этот текст?

– Это были президентские выборы 2010 года, 19 декабря, когда выборы – как всегда у нас – были фальсифицированы, и на площади [в Минске] собралось около 50 тысяч белорусов. Это была пора очень сильного национального подъема, но митинги были жестоко подавлены и в тюрьме оказались около двух тысяч человек, в том числе семь из десяти кандидатов в президенты. Вот тогда же и были арестованы три девушки-журналистки. А в тексте говорились совершенно простые человеческие вещи, что Вацлав Гавел надеется, что все изменится, что те, кто вышли на площадь, знают, как это изменить, и что нельзя бояться. Все было очень просто – как всегда это было у него: простые слова, которые помогали понять главное.

8327eefd-a853-4624-b87b-7193c51dee01_w610_r0_s

–​ Вацлав Гавел надеялся, что перемены возможны, а изменилось ли положение театра в Белоруссии в последнее время? В августе прошлого года Александр Лукашенко помиловал несколько политзаключенных, в связи с этим изменилось положение Белорусского свободного театра на родине или все осталось по-прежнему?

– Все остается по-прежнему, единственное, сейчас стало меньше каких-то облав. Но мы как были нелегальными, так мы и остаемся нелегальными, мы играем в гараже… при этом за границей мы играем на самых престижных мировых сценах. Это такой диссонанс, такой дуализм, который нам помогает понимать, что мир – это не только большие и красивые сцены. Мы играем по три-четыре спектакля в неделю, по 60 зрителей могут смотреть спектакль за один раз. Зал всегда полон. Зрители берут с собой паспорта, мы их об этом просим, потому что могут прийти сотрудники милиции, и так легче устанавливать личность, так легче избежать задержания. Это продолжается уже почти 12 лет. Мы билеты не продаем, потому что если бы мы продавали билеты, нас бы посадили по экономической статье. А когда журналисты спрашивают в министерстве культуры: “Что вы думаете об успехе свободного театра, например, на сцене шекспировского театра “Глобус”?” – им отвечают, что такого театра не существует.

В этом отношении у нас ничего не меняется, меняемся только мы. Это только два последних спектакля у нас с неким острым политическим градусом, а 19 октября у нас премьера пьесы “Завтра я всегда была львом” с британскими актерами. Это рассказ о единственной в мире женщине, излечившейся от шизофрении, поэтому не только политика. Но все-таки темы, что называется, наших широт, тема узла трех стран, Украины, России и Белоруссии, нас волнует. Мы стали громко об этом говорить, потому что поняли: нет проблемы отдельно России или отдельно Украины, есть проблемы трех стран, которые очень сильно связаны между собой, и либо три страны выйдут из этого замкнутого круга, либо из него не выйдет никто.

Текст: Александра Вагнер

Опубликовано Радио Свобода 06 октября 2016 
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
02 Сен

Бывший политзаключенный Геннадий Афанасьев рассказал о пребывании в Лефортово

Находясь в следственном изоляторе «Лефортово» в Москве, я пытался выработать для себя более или менее четкий план на день, чтобы не тратить свое время. Ставил по минимуму определенные задачи, которые я должен был успеть сделать. Записывал их на листочек и крепил его на самое видное место для себя.

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Если не считать бытовых дел вроде стирки и уборки, то в основном я читал. Я прочитал более 450 книг за время содержания в русском плену, что действительно дало мне хорошее образование. Почему так много? Раз в десять дней есть только две книги – вот и все развлечения. Две книги на десять дней ‒ это все, что у тебя есть. Начинал с фантастики, после переходил на классическую литературу, а в конце читал только образовательные книги. Например, «Курс социологии», «Курс экономической теории», «Курс банковского дела»… У меня было в планах учить несколько стихов в день. Для этого брал в библиотеке книги разных поэтов и тратил целые дни на переписывание их в тетради. Также изучал хотя бы одну страницу по иностранному языку. Занимался спортом около двух часов в день, в основном на прогулке. Но спорт в тюрьме ‒ это совсем отдельная тема, имеющая множество тонкостей.

Однако все это ‒ лишь спасение от дурных мыслей, которые преследовали постоянно. Спасение от невероятного давления, которое оказывалось непрерывно, а также некое условное разделение недель, что психологически ускоряло течение времени в неволе. Этот опыт Лефортово, наверное, пригодился бы при подготовке длительных космических экспедиций. Можно было бы прилично сэкономить на научных экспериментах. Вот с удовольствием дам советы тем первым марсианским колонистам. Смешно, но смех над трудностями ‒ тоже способ уйти от реалий в русском плену.

Жизнь в Лефортово была своего рода шоу «За стеклом». Охранники без устали наблюдали за всем происходящим в камере. Разница с телевидением в том, что зрители принимают непосредственное участие в жизни своих подопечных, направляют и даже помогают им. Камеры были двойные, как каменные мешки, и в каждой велось видеонаблюдение. В специальном пункте находился большой пульт. Там всегда находилось пять или шесть тюремщиков, которые смотрели в экраны компьютеров и следили за микрофонами, потому что каждая камера оборудована еще и устройствами прослушивания. На продоле – так мы называли коридор – ходили конвоиры, которые заглядывали в глазок. Специально для них были постелены ковры, и совершенно не было возможности услышать их, когда они заглядывали к тебе в камеру. Это и было все мое пространство. На прогулках никто не разговаривал, межкамерной связи не было ‒ абсолютная тишина. Вакуум…

Мой год и четыре месяца в абсолютной тишине.

Сидели мы по двое, но соседей меняли раз в несколько месяцев. Вот неделю посидишь, только привыкнешь к человеку, к обстановке ‒ и говорят: «Собирай свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Поэтому через год-два сиденья можно познакомиться с двумя десятками людей. Вблизи увидеть бывших соседей я имел возможность только в автозаке, когда арестантов развозили по судам.

Кстати, этот момент ‒ отдельная история. Когда арестантов выводили, конвоиры выдавали трескающие звуки, сжимая в руке металлический кругляш с мембраной, предупреждая: «Ведем государственного преступника!» Если такой мембраны не было, они стучали по полым трубам ‒ обрезки таких труб прикреплены по стенам у каждой двери вдоль коридоров. Они устраиваются для сброса туда ключей от камер на случай бунта. Из тех труб эти ключи невозможно достать. На пути следования также деревянные кладовые-мешки, в которые, в случае появления встречного арестанта, тебя заталкивают.

Большинство людей, которые со мной сидели, очевидно сотрудничали с ФСБ. Они задавали мне разные вопросы, всегда начиная с того: «Расскажи пожалуйста что там на самом деле было в Крыму? Что творилось на площади?» Затем продолжали: «За тебя никто никогда не впишется. И ты гражданин России. Тебе надо только беречь свою жизнь, интересоваться только своими собственными интересами, сотрудничать с ФСБ, пойти и поговорить с ними». Таки вещи постоянно предлагали. Например, «Тебя устроят в National Geographic, ты фотограф, вот и будешь путешествовать и фотографировать для ФСБ все, что необходимо». Таких людей отличаешь не сразу. И как реагировать на это, не знаешь. Все приходилось изучать на собственных ошибках, потому что никто ничего не мог посоветовать. Потому что никто ничего не знал о тюремной жизни.

Люди, которые попадают в другие следственные изоляторы, быстро учатся, что делать в различных ситуациях, и с другими заключенными, и со следователями. Им советуют более опытные арестанты. Те, кто уже сидели в тюрьме и изучил все правила поведения в этом замкнутом обществе, знают, как, когда и к кому применять необходимые действия и решения.

Люди, которые сидят в СИЗО ФСБ, не знают о злодейской жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги» ‒ канаты, которые спускаются и забрасываются между различными этажами, которые можно использовать «как почту». Что можна «переписываться» и через канализацию. Что люди могут передавать друг другу сообщения в «малявы», в которых вершится судьба. Они не знают, что межкамерная связь считается у арестантов святой. В Лефортово они сидят год в бетонной коробке, словно и не попадали в тюрьму. Но это создает серьезную угрозу для их дальнейшей жизни, потому что люди, которые попадают в исправительную колонию, уже имеют значительный опыт жизни заключенного и именно они могут воспользоваться каждой твоей ошибкой, которую ты непременно сделаешь в этих незнакомых тебе условиях.

Знаете, у меня и мысли не было никогда о том, чтобы «стать террористом», поэтому такое обвинение и заключение меня ужасало и подавляло. Я был совсем не готов. В своей жизни я мечтал, что женюсь и заведу детей. Буду искренне работать и заботиться о родителях. Мне хотелось воплотить в жизнь много планов. Когда внезапно я все потерял. Россия отобрала у меня все…

Текст: Геннадий Афанасьев

Опубликовано Крым Реалии 1 сентября 2016
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
29 Авг

Александр Кольченко много читает и хочет освоить профессию столяра, — правозащитник

В день годовщины приговора, 25 августа, осужденного в России якобы за подготовку терактов политзаключенного Александра Кольченко, перевели в штрафной изолятор исправительной колонии № 6 в Копейске

Почему это произошло и как себя чувствует Кольченко узнаем у российских правозащитников Татьяны и Николая Щур.

14169558_1063688623679677_1735641289_n

Николай Щур: Мы были у него 25 августа, в день годовщины приговора. Мы видели его, разговаривали с ним, получили от него приветствие на украинском языке всем, кто о нем помнит. Выглядит он хорошо. Все у него хорошо в том смысле, что ни администрация, ни заключенные не оказывают на него ни физическое, ни моральное давление.  Здоровье у него хорошее.

В то же время, ему до сих пор не дают подписные издания – «Новую газету» и журнал «Популярная механика», которые ему выписали его друзья. В библиотеке он видел эти издания, но до него они не доходят.

Ирина Ромалийская: Почему ему не выдают периодику?

Николай Щур: Каждый раз администрация колонии говорит: «Да, да, конечно, обязательно разберемся», но ничего не делает. Кроме того, корреспонденцию и письма, которые пишут другие люди, ему выдают только в тот день, когда мы приезжаем. Согласно российским законам мы посылаем уведомление о посещении колонии и тогда Кольченко сразу несут все письма, которые ему пришли. 3 раза мы у него были и 3 раза ему выдавали письма пачками. Никто не даст гарантии, что в этой пачке были все письма, которые ему пришли.

В начале я сказал, что на него никто не оказывает давления, но эти пакости – мелкие или крупные, ему устраивают не по инициативе наших тюремщиков. Это все команды из центра. В своем акте я отметил, что мы считаем это политикой власти. Именно центральные власти до сих пор не позволяют консулу посетить Кольченко в колонии.

Ирина Ромалийская: Почему центральные власти так себя ведут?

Николай Щур: Это философский вопрос. А может кто-нибудь здравомыслящий объяснить, почему у нас идет война?

Кольченко сейчас находится в штрафном изоляторе. После прибытия из больницы, его сразу поместили в ШИЗО. У нас стоит необычайная для Урала жара – более 30 °C. Он попал в штрафной изолятор за неустановленную форму одежды – в шортах и майке вышел на улицу. Он постирал свой единственный комплект одежды и надел шорты и майку. Так ходит половина колонии, но именно Кольченко за это наказали десятью сутками в изоляторе. Сейчас он там находится, а выйдет послезавтра.

Татьяна Щур: Когда мы спросили оперативников, почему Кольченко поместили в ШИЗО, они сказали: «Ну представляете, он вышел в локалку, еще под рукой у него книга была». Их возмутило, что он читает.

Ирина Ромалийская: Расскажите нашим слушателям, что такое ШИЗО.

Николай Щур: Это штрафной изолятор. На территории колонии находится внутренняя тюрьма камерного типа. Камеры очень узкие – в ширину 1,5 метра, а в длину – метров 6. Потолки там очень высокие – 2-3 метра. Там жесткие нары, которые откидываются в дневное время. Днем лежать нельзя. Один час выделяется на прогулку, все остальное время человек должен находится в камере.

Ирина Ромалийская: В ШИЗО ограничено чтение?

Николай Щур: Нет, там есть библиотека. Книги можно брать и можно читать.

Татьяна Курманова: Может ли простой человек собрать посылку и отправить ее ему?  

Николай Щур: По российскому законодательству количество посылок лимитируется, а вот количество бандеролей до 2килограмм не ограничено.

Татьяна Щур: Только хорошо бы нас известить о том, что вы послали бандероль. Мы проверим факт ее получения.

Еще одна тонкость – писать нужно на русском и лучше от руки. Можно послать витамины. Книги и канцтовары не принимаются.

Ирина Ромалийская: В каком моральном состоянии находится Кольченко?

Николай Щур: В очень хорошем. Он молодец, он много читает. Сейчас он будет учится в профессиональном училище, которое там есть.

Татьяна Щур: Мне очень нравится, что у него есть чувство юмора. Я думаю, что на этой почве он сошелся со своими товарищами по несчастью.

Ирина Ромалийская: Какую профессию он хочет освоить?

Николай Щур: Он хочет получить профессию столяра.

Я зачитаю несколько строк, которые он написал: «Привіт! Дуже дякую за підтримку, хоча не все так, як хотілося, але, як кажуть російською – «скрипим, но едим». Незважаючи на ті обставини, що заморожують кореспонденцію, я не припиняю боротьби. Хотів би попросити вибачення у всіх тих, хто мені написав і кому я досі не відповів. Я перебуваю у інформаційному вакуумі. Всім дякую. Боротьба триває». 

Опубликовано hromadskeradio.org 27 августа 2016
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
12 Авг

«Выборы не канают». Правила жизни Тундры (Александра Кольченко)

Анархист и антифашист Александр Кольченко уже два года находится в российских застенках. Власти России обвинили его вместе с режиссером Олегом Сенцовым и еще несколькими активистами в том, что они якобы готовили в Крыму теракты и подожгли окно отделения «Единой России» и офис местных пророссийских активистов. По статье «Террористический акт» Кольченко осудили на 10 лет тюрьмы. Из писем, интервью и выступлений Тундры в суде «Автоном» собрал его мнения о жизни, политике и окружающем его сейчас мире.

sasha

***
Меня обвиняют, что я ездил на Майдан, но ведь это было историческое событие для моей страны. Как я мог пропустить такое событие, это ведь происходило в моей стране. Я тогда работал — поехал на выходные. Из всех вещей туда на два выходных — мне в понедельник на работу — я взял лишь подштанники и свитер — было холодно, и банку с консервами — накормить людей. Каждый помогал каждому, а я тоже — снег убирал на Майдане. Меня поразило как люди помогают друг другу, не было начальников, сплошная самоорганизация. А что там делал? Увидев Майдан, я почувствовал, что такое родина. Как люди от хлипкой девушки до бабушки помогали. Это было торжество справедливости. Реально верхи не могли управлять, низы не хотели подчиняться и жить по старому. Идея свободы витала в воздухе!
***
Я был против войны, против насилия. Мои действия были направлены против партии «Единая Россия», которая голосовала за ввод войск. Я воспринимал это как сигнал к тому, что российские войска вторгнутся на территорию всей Украины, начнется полномасштабная война. Референдум прошел за месяц до вещей, которые нам инкриминируют, и мы никак не могли на него повлиять. Мартовское голосование же открыло зеленую улицу людям, что воют на востоке Украины.
***
Ни в каком террористическом сообществе я не состоял. Я родился и вырос в Симферополе, отучился 11 классов в школе, затем учился в училище сервиса и туризма, потом работал в службе доставки «Нова пошта», работал в интернет-полиграфии — до 20 марта 2014 года я там проработал. До задержания я также учился в Таврическом национальном университете на географическом факультете.
***
К «Правому сектору» я не имею никакого отношения. Я анархист и антифашист, и националистических убеждений не разделяю. Я считаю, что национализм, даже «здравый» несёт в себе опасность и угрозу для свободы, равенства и братства.
***
В старших классах школы, во время изучения истории Гражданской войны в России и Украине мне стало интересно, почему столько внимания в учебнике уделялось большевикам и белогвардейцам, УНР и Директории, — и всего пару абзацев по РПАУ (м). Стал читать литературу о махновщине и об анархизме в целом. Кроме того, приходилось принимать участие в уличных драках с неонацистами; познакомился с ребятами схожих со мной взглядов, интересов, досуга из других городов.
***
В этой стране выборы не канают. Да и в тех странах, где от них меняется что-нибудь, то не кардинально. Система угнетения и эксплуатации, полиция, тюрьмы (я не осведомлен относительно анархистской альтернативы тюрьмам, но для меня очевидно — особенно после того, что я здесь видел и слышал — что тюрьмы отнюдь не способствуют исправлению личности, скорее — наоборот; много людей томятся в темницах по фуфлыжным делам; и зачастую те, кто их должен охранять отнюдь не ангелы в белых перчатках) не отменяются декретами власти.
***
Высказывая свое скептическое отношение к выборам, я вовсе не имел в виду, что нужно минимизировать или исключить участие в политике. Скорее, наоборот — участвовать в политической и гражданской жизни каждый день, а не только в день выборов. И, на мой взгляд, очень наивно полагать, будто опусканием бюллетеня в избирательную урну ты решаешь судьбу страны, тем более в такой стране как Россия.
Как мне недавно написал один товарищ: революционная перспектива лежит вне избирательной системы.
***
Если 90% населения РФ довольны Вованом, неужели и мы должны считать его крутым пацаном?
***
В музыке у меня очень обширные предпочтения: punk rock, psychobilly, hardcore, hip-hop, Oi! и т. д. Но в последнее время мне больше всего нравились ямайские мотивы: ska, reggae, dub. Очень нравятся Trojan’овские сборники.
Из фильмов предпочитаю комедии. Например, «Большой Лебовски», «Черный Динамит», «Фантоцци против всех», «Карты, деньги, 2 ствола», «4 Льва», «Полный облом», «Анаболики: кровью и потом».
***
Видел репортаж по ТВ: Banda Basotti приедут с выступлениями на Донбасс. Очень крутая группа, но, видимо, ребята из «Боротьбы» основательно промыли мозг некоторым европейским левым.
***
Что касается интернет-войн — мне кажется, что ты уделяешь слишком много внимания таким мелочам и принимаешь это слишком близко к сердцу. Даже в интернете есть много вещей поинтересней, не говоря уже о реальной жизни вокруг. Может быть, нынешняя экономическая ситуация и действия властей немного протрезвят людей.
***
Мне кажется, что не может везти всегда и во всем — в рыбной ловле, в хоккее, в войнушках — рано или поздно все равно воткнешься обеими ногами в жир. И, наверно, очень сложно жить в мире, где ты один — Д’артаньян, а все вокруг — нехорошие люди.
***
Я по-прежнему придерживаюсь анархо-коммунистических взглядов. Хотя мне интересны теоретические концепции и опыт борьбы левых эсеров и эсеров-максималистов, и синдикалистов, коммунистов рабочих советов, автономистов, опералистов, левых националистов и т.д. С начала вооруженного конфликта на востоке Украины, я занимал антивоенную интернациональную позицию и, в отличие от других некоторых так называемых «левых», не поддерживал ни одну из сторон. К сожалению, из-за дефицита информации более конструктивную позицию сложно было сформировать. Поэтому для меня было странным прочесть, что некоторые так называемые товарищи позволяют писать обо мне в интернетах: мол если бы меня не закрыли, то я бы сейчас воевал в зоне АТО в составе одного из добровольческих батальонов. Огорчает, что даже следователи и прокурор не нагоняли такой жути, как эти так называемые товарищи.
Я не пытаюсь заигрывать ни с украинской властью, ни на патриотических чувствах своих соотечественников, просто после зимы 2013–2014 годов я стал по-другому воспринимать украинский гимн, с таким же трепетом, как и «Интернационал», «Варшавянку», «Power In A Union», «Solidarity Forever», «Which Side Are You On?», «Bella, ciao!», еще «Смело, товарищи, в ногу!» и другое. После того, как увидел, как люди на Майдане Незалежности (он весь был заполнен) все, как один, снимают шапки и все, как один, поют гимн… Это было очень сильно! До этого для меня этот гимн был всего лишь одним из государственных символов Украины, а его исполнение – ритуалом, не несущим никакой смысловой нагрузки. Во время и после событий зимы 2013–2014 годов каждая его строчка, как будто наполнилась смыслом. «Душу и тело мы положим за нашу свободу». Для многих людей, и для меня в том числе, эти слова стали чем-то большим, чем строчка государственного гимна.
***
В беседе с Олегом Сенцовым поделился, что хочу попросить товарищей прислать мне «Приключения Чиполлино». Он удивился: «Зачем? Мы и так живем в сказке». Все последнее время почти ничего не читаю. Зато во время этапа на сборке один человек рассказывал об ужасах на особом режиме в одном из регионов. На сборке нас было 20 человек, и мне не показалось, что они были особо впечатлительными и сентиментальными. Тем не менее, когда я смотрел на лица других людей, почти у половины из них, как и у меня, глаза были влажные – каждый изо всех сил старался сдерживаться, чтобы не заплакать. Очень страшные вещи.
***
Перспективы у меня, по ходу, не очень, но я всё-таки надеюсь, что в ближайшем будущем представится возможность познакомиться лично с каждым(ой) из тех, кто саппортит меня.

Написать письмо Александру Кольченко можно по адресу: 456612, Челябинская обл., Копейск, ул. Кемеровская, 20, ИК-6, Александру Кольченко, 1989 г.р.

Опубликовано Автоном.орг 11 августа 2016
25 Июл

«Когда тебе кувалдой дали по голове»

Осужденный по делу «крымских террористов» и вернувшийся на родину в рамках обмена заключенными украинец Геннадий Афанасьев рассказывает о двух годах, проведенных им в России — от задержания оперативниками ФСБ в Симферополе до штрафного изолятора в Коми. 

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Задержание

Меня задержали, как опасных людей задерживают, так же, я уверен, как большинство политзаключенных — надевают мешок на голову, чтобы ты не мог своих палачей увидеть, забрасывают или в багажник, или на пол и садятся на тебя сверху. Ну или на сиденье в машину кладут и садятся сверху. Меня положили сначала на сиденье, сверху сели, потом посадили посередине уже, когда мы отъехали. Ты не видишь, что вокруг тебя происходит, не понимаешь, и тебе в это время наносят удары в живот. Из-за этого начинаешь задыхаться. Потом пытаешься как-то напрячь живот, чтобы терпеть удары, а тебе задают вопросы, и в момент, когда ты пытаешься сказать: «Ребят, вы ошиблись» — тебя опять в этот момент бьют. Бьют по голове, но более чувствительно, когда удары идут именно по животу.

Угрозы. Первоначальная задача — запугать. Запугать максимально, подавить, сломать. Постоянно говорят, что твоей жизни пришел конец: если мы тебя взяли, то мы дело доведем до конца, мы не ошибаемся, давай говори, делай, что нам надо.

В Крыму, допустим, часто пропадали люди. Вот они говорят: везем тебя в лес, будешь яму копать. Ну, вполне реально звучит. Все в зависимости от региона, наверное, происходит — там обещали так.

Следствие

Когда человека задерживают, проводят первоначальные следственные действия. Привезли домой. Обыск должен же при понятых проходить, при людях, а меня просто… Я не собирался открывать дверь, без матери тем более. Завели меня в маске, кинули на пол, моими ключами открыли дверь от квартиры. Понятые были, не были — я знать не знаю. Они вынесли кучу фототехники, моей личной техники, вынесли компьютеры. Ну, что-то вписали, что-то не вписали. Что им показалось, что может пригодиться по уголовному делу, то они и брали. Если из практики брать, о которой я слышал от других арестантов — обворовывают людей постоянно. Выносят все, вплоть до коробок с детской одеждой.

Вот я как-то говорил адвокату, что у меня украли фототехнику, а он: чего ты удивляешься? Тут недавно фээсбэшники инкассатора везли, и он пропал случайно, точнее — все деньги у него пропали. Ты ничего не можешь доказать. Ты говоришь: «Украли», а они говорят: «Этого у тебя не было».

После того, как проведут первые следственные действия, обыск квартиры, везут в следственный отдел. Опять же, там подавление. В ФСБ запрещено смотреть по сторонам, чтобы ты никого не запомнил. Лицом в пол. Тебя окружают очень много следователей, они ведут перекрестный допрос, куча-куча всяких вопросов, начинаются потихонечку угрозы. Ты говоришь «нет» — тебе, естественно, никто не верит. Твои объяснения, они даже не записываются, потому что если они тебя берут, то берут по каким-то конкретным основаниям — ну, ФСБ же не может ошибаться.

Сидишь в кабинете, и поначалу с тобой нормально разговаривают. Потом, когда ты отказываешься с ними сотрудничать, меня лично подняли на второй этаж крымского ФСБ — а может, это был и третий этаж, ну, в общем, поднимали по ступенькам. У меня был капюшон на голове, уже не мешок при подъеме, но лицом я прям в колени смотрел, согнутый. С наручниками, естественно, все время. Завели в помещение. Зашли люди, которые конкретно меня задерживали, и они начали избиение в присутствии следователя или помощника следователя. Мне задавали вопрос: «Кто такой Олег? Кто такой Олег? Кто такой Олег?» и били, били меня. Не знаю, говорю, кто такой Олег, за кого вы вообще говорите? И битье продолжается. Побои добавляют страх.

ИВС

После всех этих избиений тебя привозят в ИВС — это изолятор временного содержания. В изоляторе люди находятся до трех дней, но в моем случае держали десять дней, чтобы я не мог выйти на связь, не мог никому сообщить, по крайней мере, как меня избивали. В ИВС тоже предусмотрен поход в баню, выдача первых гигиенических принадлежностей, спальных принадлежностей и всего остального. Но так как о тебе никто не знает, с тобой можно в этот период делать что угодно, где угодно. Что ты против них докажешь? Тем более, когда меня пытали током — к половым органам, к мошонке привязывалась сначала мокрая тряпочка, на тряпочку провод, катушку крутили, и был переменным током удар — то остался только небольшой след ожога. А когда били коробками, портфелями, боксерскими перчатками — от этого всего следов не остается. От удушения тоже никаких следов не остается. Поэтому доказать ты ничего никому не можешь. Они не дураки, чтобы попасться. Вся методика им известна.

Человек, попадающий в ИВС, редко когда сталкивается с контингентом, который сидит второй раз. В данный момент в России второходов и первоходов разделяют. А контингент, который находится по тюремной жизни, он обучает людей, которые только приехали, как себя стоит вести, как защищаться, что сделать, чтобы ты мог спасти свою жизнь и здоровье. Рядом со мной не было никого, а если был человек, то такой же запуганный.

Оглушенность

У меня статья предусматривала 25 лет лишения свободы. Чаще всего, если тебя берут, показания на тебя уже какие-то есть. Они мне говорили сразу: «На тебя уже дали показания». Я не верил, а они потом привели того человека, чтобы я убедился. И вот тогда идут размышления: ну, меня посадят уже точно, потому что он дал показания, у него досудебка, и суду этого будет достаточно. Я имею юридическое образование, представляю, что такое суд. Вот в этот момент приходят разные страшные мысли: повеситься, вскрыть вены. Стоит ли жить, не стоит жить. Жить вообще на самом деле не хочется ни в какую. Ну, страшно: это абсолютная неопределенность, сильнейшая ломка, одним словом, чувствуется оглушенность, когда тебе кувалдой дали по голове.

В тюремных кругах это называется оглушенность: когда ты не понимаешь абсолютно ничего, что с тобой происходит, потому что у тебя забрали все. Вот все, что было — у тебя больше ничего нет. Абсолютно ничего. И ты абсолютно не знаешь, что с тобой будет. В первые дни — да не дни, первый год — когда кто-то идет по продолу, по коридору и звякает ключами, ты подскакиваешь, какой бы ты сонный ни был, и думаешь: «За тобой?». Кормушка откроется. Что скажут, куда поведут. И когда тебе говорят: «Ты идешь к следователю», у тебя начинается мандраж, такой мандраж, и он не преодолевается, потому что вообще неизвестно, что там будет, что он тебе скажет, этот следователь. Тем более люди, которые прошли через пытки — они вообще не понимают все происходящее.

Симферополь

И вот тебя привозят в тюрьму. Что испытывают обыкновенные заключенные, которые попадают в большие камеры — большой страх. Ты вообще не знаешь, как зайти в камеру, как представиться. Надо ж как-то представляться. Что делать? Куда двигаться? К кому подойти? С кем поговорить? Ты абсолютно не знаешь, что делать. Ты попадаешь в сборное отделение, где сидят такие же, как ты. Когда тебя из ИВС перевозят в следственный изолятор — это самый такой момент для подавления: людям не дают ни помыться, ни постричься, никакой медицинской помощи.

К примеру, в мое пребывание в Следственном изоляторе города Симферополя №1, когда мне было очень плохо, потому что у меня разрывалось сердце после ударов током, и я действительно терял сознание, врач принес мне таблетку парацетамола, поломал напополам, и сказал так: «Вот это вот от поноса, вот это вот — от сердца. Выбирай сам, какую есть, должно помочь». И половинку дал.

Меня завели в камеру, она была двойная на спецблоке. Спецблок у нас в Симферополе — он такой грязный, пошарпаный. Вот меня завели в большую двухместную комнату. Весь потолок, все было в зеленой плесени. Зеленая плесень в тюрьме — это туберкулез. Это однозначно. В камере не было абсолютно никаких условий. Туалет из самодельной шторки был сделан, из мешка разрезанного или сумки. Помыться нет возможности — меня лично запугивал сокамерник, что если сейчас поведут мыться в баню, то там будут насиловать, поэтому вот тебе бутылка, набирай в кране воду и обливайся над туалетом водой. И ты не знаешь, верить ему или не верить. Рисковать не хочется.

Всякая камера в тараканах, абсолютно вся. Они полчищами бегают по симферопольскому СИЗО, толпами. Просто толпами. У нас был бетон и сталь в камере, поэтому не было клопов, но если что-то есть деревянное, полы или тумбочки, или внутри кровати какие-то деревянные планки — это стопроцентно клопы. Клопы ползают в постели, клопы ползают на потолке, падают. Размножаются дико быстро. Вывести их, как и тараканов, невозможно практически в тюрьме.

Что стоит сказать про СИЗО Симферополя первое — там не выдаются постельные принадлежности. Я когда заехал в камеру, мне дали матрас и наволочку того человека, которого только вывели. Они нестираные, я спал на всем грязном. В больших камерах я не бывал, меня переводили в такие же двухместные, я там пробыл всего три-четыре дня, но все, что я видел — вот эта вот непомерная грязь.

Еда преужаснейшая, от всей этой еды крутит живот с непривычки, но ты ешь… Или не ешь — это по-разному: я, к примеру, не ел. Ну как просто обычному человеку это представить? Открывается кормушка, там стоит этот баландер в грязной одежде, на нем строительные перчатки, концы пальцев порваны, торчат — и он тебе накладывает в тарелку непонятно какую еду с непонятно какой ложки. И ты еще думаешь: «Кто тут спал, что он тут делал? Я же нормальный, я же не зек». Пока ты не ощущаешь себя никаким зеком.

Лефортово

Меня перевезли в СИЗО «Лефортово» на самолете. Ты сидишь в самом конце самолета, у окошка. Рядом с тобой сидят два ФСБшника, один — перед тобой. Ты прикован, в наручниках руки у тебя, и еще одни наручники у тебя [пристегнуты] к соседнему человеку. Ну, пить, есть, естественно не дают. Вот такой перелет, потом закидывают тебя в автозак.

В Лефортово меня перевезли. Одевают в робу, очень часто большего размера, и ты в этой робе ходишь примерно в течение месяца-двух, она с тебя спадает, она порванная. Ты идешь каждую неделю мыться, но чистую одежду тебе не выдают, ты ходишь в грязном. Камеры двойные, в них есть камеры видеонаблюдения. На продоле — это коридор, где ходят конвоиры, которые заглядывают в глазки — на продоле есть ковры, и ты абсолютно не слышишь их, когда они к тебе заглядывают. В камере примерно три на четыре метра две кровати железных, маленькое окошко, нет никаких перегородок для туалета. Это все твое пространство. На прогулках, когда тебя выводят, никто не разговаривает, межкамерной связи абсолютно никакой нету, абсолютная тишина. Мои год и четыре [месяца] абсолютной тишины. Кроме своего соседа ты никого не видишь.

Я предполагаю, что люди, которые со мной сидели, сотрудничают с ФСБ. Они задают тебе вопросы. Они говорят: «За тебя не впишется никто. Надо беречь только свою жизнь, интересоваться только за свои интересы, надо сотрудничать с ФСБ, пойди, с ними поговори». Таки вещи постоянно предлагали.

Люди, которые заезжают во все следственные изоляторы, кроме СИЗО-4 города Ростова-на-Дону и «Лефортово», СИЗО-2, город Москва — они понимают, что делать. Им советуют [более опытные арестанты]. Люди, которые сидят в этих двух изоляторах — есть еще, по-моему, во Владикавказе такой изолятор — они не знают о преступной жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги». Это канаты, которые спускаются, связываются между разными этажами; можно через канализацию связываться. Люди могут передавать друг другу сообщения в малявах, в которых вершится судьба. Дорога — это считается у арестантов святым. А в Лефортово они год сидят в бетонной коробке, словно они в тюрьму не попадали. Они не знают ничего про тюремную жизнь. И это тоже создает определенную угрозу.

Еще в Лефортово занимаются тем, что очень часто переводят из камеры в камеру. Ты неделю посидел, только привык к человеку, к обстановке — тебе говорят: «Собирай все свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Когда ты угоден им, они тебе выдают в Лефортово телевизор, холодильник. Как только ты что-то делаешь не так, они тебя переводят в другую камеру, ты все это с собой тащишь, а в другой камере тоже оказывается телевизор — и именно твой забирают. Через пару дней тебя от этого человека переводят опять в другую камеру к человеку, у которого нет телевизора, холодильника, кипятильника, чайника. Ты пишешь: «Дайте», а они говорят: «Все, уже нет в наличии».

И все, и сидишь в полнейшей изоляции, есть только радио «Милицейская волна» с утра до вечера, где восхваляют сотрудников милиции России и [крутят] какие-то вообще глупейшие песни 1980-х годов. Вот так день за днем, день за днем. Раз в десять дней есть только две книжки. Это все развлечения. Две книжки на десять дней — это все, что у тебя есть.

Этап

До Самары мы ехали четверо суток без постели, в одежде, вообще без всего. Даже зубы почистить возможности не дают. Была температура 40 градусов, воды не было ни в питьевом бачке, ни в туалете. 40 градусов. Мы останавливались по пути следования, подъезжала пожарная машина, обливала «столыпин» водой, он покрывался паром. 15 минут можно дышать, потом ты задыхаешься. Это стальная коробка. Если он загорается, он сгорает в два счета. У них в инструкциях не предусмотрено, чтобы открывать решетки для заключенных. Притом там все курят, а кто-то палит одежду собственную, чтобы что-то подогреть, выпить кипятка зимой.

Зимой вообще страшно. Я ехал однажды зимой. Ложишься на эту железную холодную полку весь укутанный, и все равно этот холод пробегает до твоих почек, и тебе хочется в туалет. У тебя так сильно болят почки! Там раз в пять часов по очереди выводят всех — и вот я первый раз пять часов продержался и выходил согнутый пополам. До туалета дошел, неизвестно, сколько я там провел — а только зашел обратно, и мне опять хочется. А меня уже не выводят. И я пять часов опять сижу. Ни у кого не было бутылки. Могу cходить только на продол, но если сходить на продол, всем остальным придется этим дышать. Часто люди и по-большому ходят в эти пакетики. Это очень тяжело, переезды. За два месяца переездов я потерял килограмм десять. А в целом я с 85 кг до 64 кг потерял вес за все это время.

До Самары нас этапировали с человеком, у которого был туберкулез. Мы узнали об этом уже в Самаре. Мы приехали, и там человеку при нас врач говорит: «Так ты же болеешь, как ты сними ехал? Ты должен отдельно».

Коми

И вот люди попадают на зону. Я попал в карантин. С карантина я попал в СУС — строгие условия содержания. СУС дается на девять месяцев. Это та же тюрьма, камера, только чуть побольше, то есть 350 квадратных метров, из которых 200 были закрыты. И нас там 100 человек. Раз в день нас выводят на прогулку, мы видим небо в клеточку. Нас заводят. На зоне очень много поблажек положено — передач, много длительных свиданий разрешено. А нам запрещено звонить, нам можно иметь одно только длительное свидание в год — раз в год три дня — и раз в полгода короткое свидание, четыре часа. Что такое четыре часа? Ты только спросишь, как дела, как там кот дома. Все, четыре часа закончились, притом из них твои близкие будут два часа реветь, это точно. Потом ты будешь ходить расстроенный очень долго, это тяжело. И передача раз в полгода — 20 кг. Три дня — этой передачи нету. Все.

Если у тебя есть деньги на ларек, ты можешь сходить в ларек. Я один раз сходил. Я очень был счастлив, я поел каких-то там консервов. Но тоже, две тысячи рублей или пять тысяч рублей ты можешь потратить [на ларек] в месяц. Ну, купил ты там этих специй, в основном, майонеза, чтобы приготовить баланду, как-то разбавить, сделать съедобной. Все делится на семейки — четыре человека или три, которые держатся вместе, друг другу помогают, едят вместе за одним столом и делят все, что у них есть. Так проще выжить. Так все делятся. И вот ты купил, а из твоей семейки кто-то какой-то [ерундой] занимается — денег нету, и вы все это съели за три-четыре дня. И ты опять ждешь месяц этого ларька.

Есть штрафной изолятор, кича. В штрафной изолятор можно попадать с любых мест, где бы ты ни находился. Сюда запрещено с собой что-либо брать: тебя переодевают в специальную робу — штаны, майка и куртка. Все. Больше у тебя ничего нету. Ничего. Кровати прикованы к стене. Спать можно только во время отбоя. И постельные принадлежности выдаются только на время сна — потом они сдаются. Ты должен целый день быть на ногах. Там очень холодно. Я был на Севере, двух-трехсантиметровая прослойка льда на стене в камере. Там можно проводить до 15 суток. На один день тебя могут выпустить и закрыть опять.

Есть БУР еще, это барак усиленного режима. Это тоже наказание — ты сидишь, как на киче один в один, только тебе разрешено иметь какие-то предметы, например, зубную пасту в камере держать, мыло, книги, газеты и ходить в ларек. Но только тебе можно хранить при себе не больше двух килограмм. БУР это тяжело. Там дается до полугода сидеть в таких условиях. А это бетон, это холод. Бетон высасывает из тебя здоровье. Это чувствуется. Причем на БУРе, по-моему, запрещены еще кипятильники — кипяток ты не приготовишь себе, его только выдают.

Дальше идет ЕПКТ (единое помещение камерного типа — МЗ). Это наказание уже примерно на год дается всегда. Здание ЕПКТ стоит отдельно, мое было на женской колонии. Тебе запрещены свидания вообще. Ну, на киче, на ШИЗО тоже все это запрещено, только там быстрее выйдешь. На ПКТ свидание — одно с разрешения администрации в полгода, краткосрочное, длительных нет. Одна передачка в год. Я там посидел 15 суток — вышел, потом еще 15 суток посидел, и так далее. Паршиво, тяжело; ЕПКТ — это практически крайняя степень. Я думал, что в таких условиях буду сидеть пять лет. Они могут держать бесконечно, и ты будешь в одиночке сидеть до конца срока. Условия почти как у пожизненников. Но привыкаешь.

Ростов

Я отказался от показаний своих, и меня сразу же перевезли в СИЗО-1 к второходам в камеру. В камере на восемь человек нас было 20. Все в куполах, все растатуированные. И сделано это было для того, чтобы они с меня спросили по всей строгости — за то, что я заключал сделку, за то, что я давал показания. Но в данном случае все-таки, спасибо заключенным, выслушав меня — а врать нельзя в тюрьме, надо говорить только правду — выслушав мою правду, они мне сказали: ты порядочный человек, к тебе никаких претензий нету. Может быть, чуть-чуть попозже все бы изменилось, но я пробыл с ними три дня всего.

Как они жили? Жили как жили. 20 человек. Мое время, к примеру, было спать с 11-ти вечера до трех ночи. Я просыпался, на мое место ложился другой человек. Три человека на одно спальное место. По кругу. Ничего постирать из белья невозможно. Все спят на одних и тех же простынях. Никаких там нет ни станков, ни мыл, ни зубных паст, ни щеток. Это все не выдается, а приобрести это негде, потому что денег нету у тебя. Деньги, если ты переезжаешь куда-то, должны в течение трех дней переводиться, а переводятся минимум два-три месяца.

И вот так мы в этой абсолютной антисанитарии жили. Бегали там рыжие маленькие тараканы и здоровые, пятисантиметровые, их называют крытниками. Они едят маленьких рыжих тараканов, за что их заключенные уважают и не убивают, потому что его ни убить, ни догнать невозможно — он с таким панцирем, с большими крыльями. По вентиляции, где должна быть вытяжка, бегают здоровенные крысы. Очень душно, очень жарко, не помогает абсолютно ничего. Температура за 40, сидеть негде, потому что восемь койко-мест — естественно, на них лежат ребята, столик полностью занят. Притом все курят, в камере разделения нет никакого: это абсолютный чад. Окна постоянно открыты. Я заболел ангиной в СИЗО-1, потому что продувает ужасно — ты потеешь, и сразу сквозняк из окна. Слава богу, клопов в том месте не было, но встречал я клопов в Воронеже. Клопы — это ужасная вещь.

Болезнь

Изначально я заболел ангиной в СИЗО №1 (в Ростове-на-Дону — МЗ). Меня там закалывали антибиотиками, я уже больной переезжал — приехал с проблемами в Коми с желудком. Два месяца подряд я ел исключительно сухие пайки, потому что в следственных изоляторах, в которые я заезжал, кормили отвратительно, просто отвратительно. А эти сухие пайки, которые заваривают, они не предназначены для пищи, они технически опасны. Галета, если кинешь в воду, она разбухает до размера кирпича. Представляете, пачку такую съели, что у вас в желудке? И вот за два месяца на этой гадости по этапу едем, а кто-то по три, по полгода катается.

Потом, как вам сказать, когда ты боишься свет выключить ночью, как-то заглушить фонарь — то есть не выключить, а надеть какой-то колпак, пока не увидели правоохранительные службы, чтобы поспать… И вот я 767 дней спал при включенном свете. До сих пор не осознал это счастье, спать. И мы боялись выключить свет, потому что тараканов там орды. А что на кухне происходит? Вопрос: что там происходит на кухне? Они ж там по-любому везде. Готовят же зэки, «обиженные», «козлы», которых загнали [на кухню] из-за их непорядочного поведения. И они мстят, они ненавидят всех остальных заключенных — мне приходилось есть суп со свиной шерстью. Ну, вы просто представьте: щетина плавает у вас в тарелке.

Я приехал [в колонию] уже с проблемами с желудком — это в основном понос, понос, понос. Я в Ярославле в катерининской тюрьме (имеется в виду СИЗО «Коровники», старая пересыльная тюрьма, заложенная еще при Екатерине II — МЗ) — там люди выбили, чтобы им нормальную еду приносили — первый раз покушал что-то нормальное. Но у меня от этой нормальной пищи желудок просто отвык. Там было четыре дня, я два из них провел в туалете — не мог. И это же продолжалось в ИК-25.

Ну, меня ж сразу перевели в кичу и барак усиленного режима. Был свиной грипп на бараке. Люди здоровые просто теряли сознание, падали и их уносили на носилках. Все время на ногах, температура под 40. Врачи к нам приходили, предлагали исключительно аскорбинку — хотите, мы вам можем дать? А у людей температура, рвота, понос. Спальные секции, опять же, закрыты. Мы договорились, чтобы их открыли для больных, которые стоять не могут. Их клали, и секции тут же закрывали. А у них — понос, рвота. И никого нету. Никто не может открыть. Ну что за бред?

В итоге сели всей толпой на голодовку больные всем бараком. Сели восемь человек, я в том числе, а все остальные поддержали. И только тогда нам принесли какие-то фиолетовые лампы, которые убивают микробов в округе. Пришел терапевт, начал оказывать лечение, у нас взяли кровь. Но в итоге кровь погибла (взятые на анализы образцы испортились — МЗ), поэтому они нам сказали, что мы ничем не болели. Вот и все, никакого лечения. То есть эпидемия, надо было лагерь закрывать, а они — кто выживет, тот выживет, фиг с вами. Посмотрим, что с вами будет.

УДО

УДО в тюрьме не дают. Это сказка только для тех, кого сажают — что тебе дадут УДО. И в нее могут верить только в «Лефортово», где я сидел, в таком изоляторе, где не видели других заключенных. А другие-то заключенные бывали в тюрьмах, и они знают, что УДО дадут только тому, кто будет весь срок выполнять все требования [администрации]. Сдай мне, где прячет телефоны тот человек. Или дай показания, что ты видел, как у Афанасьева лезвие было. Или дай показания, что слышал, как он по телефону разговаривал, Афанасьев. И так каждому.

А стоит ли это УДО? А стоит ли жизнь Олега на мою менять? Меня привезли на лагерь, я уже как порядочный человек начал рассуждать. Моя жизнь стоит двух? Не стоит.

Историю смешную расскажу. Был человек в Мордовии, возил навоз из биотуалетов, мужик на тракторе. Возил, возил, возил, возил, десять лет возил говно. Подходит время к УДО, приходит к начальнику, говорит: «Начальник, я работал десять лет, ни одного нарушения. Дай мне УДО». А начальник ему говорит: «А говно кто возить будет? Все, работай дальше».

Почта

Я подсел на газеты. Просто потому что тебе что-то приносят в камеру. И когда тебе приносят письма, ты их открываешь… А когда особенно их приносят по пять штук. Может, здесь это как-то и смешно звучит, но там это очень, очень важно. Написать письмо, просто письмо — очень важно. За полгода всех бросают жены, девушки, от всех уходят, всем изменяют. 90% всех оставляют женщины. Я вообще разочаровался в этом плане, потому что это очень печально. Полгода и ты уже…. Женщина: мне нужна любовь, мне нужно для здоровья. Это буквально то, что отвечают людям. Ну что еще ожидать арестанту? Ты сидишь, у тебя ничего нету. Единственное, что может тебя порадовать — это письмо.

И очень важно передачи делать. В следственный изолятор, пока люди не осуждены еще, важно передать одежду, часы, все, что пригодится в лагере — витамины, чтобы сохранялось здоровье, и сигареты, чтобы если даже человек не курит, он мог отдать на общее, поделиться. Если ты выделяешь на общее ежемесячно, это все записывается, и всегда будет преступный мир знать, что ты не в стороне. Общее, если кратко сказать, это Арестантский Уклад Един — арестантско-уркаганское единое, то есть взаимопонимание, взаимопомощь, взаимоуважение. Это три вещи, на которых строится преступный мир.

ОНК

Писем, журналистов, ничего абсолютно не было до момента моего признания. Ничего абсолютно. Как произошло в СИЗО-1 — я шел на свидание к адвокату. Адвокат смотрит, а у меня на ноге здоровенная гематома. Он говорит: «А что это? — А это меня побили фээсбэшники. — А чего ты молчишь? Об этом надо говорить». Но я знать-то не знал, как себя вести. Я настолько привык уже к страху, что я просто молчал.

Сразу пришли ОНК, зафиксировали гематому, зашли ко мне в камеру. Говорят, что, как у вас дела? Они пришли, когда я был уже на спецкорпусе, там много было людей, и я им говорю: посмотрите на матрас соседа. Я на нижней полке, а он на верхней был. Он полностью снизу разорванный, и вот эта грязь, труха сыпется с матраса. Нельзя ли ему бы выдать матрас нормальный? Я не прошу там перины, просто чтобы не сыпалось. Они говорят: «Хорошо, сделаем, а как твой матрас?». Я говорю: «Я привык, мне все равно». Ну, они потрогали, присели, а он — как простынь. И заодно за [мой] матрас попросили. Просто надо знать, что тебе положено.

Надо изучать законодательство. Для этого надо заключенным присылать книги по УИК, с комментариями обязательно. Уголовный кодекс, Уголовно-процессуальный кодекс. Вообще, книги, подписка на газету, это очень важно, потому что надо еще образовываться. Писать письма заключенным: что ему можно, что ему нельзя.

Если это не бывший судья к тебе пришел, если ОНК нормальная — она тебе поможет. Я постоянно ждал Мезака (члена ОНК Коми провозащитника Эрнеста Мезака — МЗ), потому что ко мне весь барак обращался: попроси, пусть Мезак вызовет меня, у меня такие-то проблемы, попроси, чтобы вызвал меня. Я выходил к Мезаку, передавал список — этот болеет СПИДом, ему не дают диету. У этого гепатит В, он пытается подать в суд за то, что его заразили в тюрьме, не оказывают лечения, у него на другую стадию переходит.

Очень рад был, когда Зоя Светова (член ОНК Москвы — МЗ) приходила. Я помню ощущение: я уже знаю, что Зоя Светова придет на следующей неделе, и я могу спокойно собрать все нарушения, чтобы ей рассказать. Я вам приведу пример.

«30.04.16 — этапировали в СИЗО-1, город Сыктывкар, целый день держат в камере номер два, без окна, обеда, ужина, кипятка, прогулки, а также без вызова врача. Финансовую справку не выдали. Не выдали матрас и постельное белье. Оставили ночевать в подвале. 01.04.16 — прогулки не было, постель не выдали. От матраса отказался, так как не было постели, а он грязный. Гуманитарной помощи не было. Спал на холодном полу, заболел. 02.04.2016. Этап. Не оказана медицинская помощь на жалобы врачом. Врач был без перчаток, противоположного пола. Перед камерой и пятью сотрудниками требовала снять трусы, давала, улыбаясь, команды. В бане и камере угрожали: “Мы тебя проучим, ну, ты понял, что с тобой будет. Еще не получал, наверное, и не таких ломали”. В коридоре корпуса 4 первого этажа сотрудник сильно толкнул дважды в спину и в плечо, я воткнулся в стену. Холодно в камере. Просил теплую одежду, не выдали. Я заболел. В камере отсутствует…». И так далее. Это просто я прочитал, что я записывал в тюремной камере.

Это три дня. Три моих дня.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Медиа Зона 15 июля 2016
13 Июл

Олег Сенцов: 40 лет борьбы с собой

Свой сороковой год рождения крымский кинорежиссер Олег Сенцов проведет в исправительной колонии Якутска. Он является наиболее известным политзаключенным из Крыма, удерживаемым в России. Крым.Реалии решили напомнить, чем занимался украинский кинематографист до своего ареста и каким Олега Сенцова знают его коллеги, соратники и близкие.

68B53456-BDFF-4684-8C68-1036E413634B_w987_r1_s

«Родился в понедельник, 13 числа. Наверное, оттого и жизнь проходит весело. Детство было как детство – светлая пора. Вырос в деревне, в полуинтеллигентной семье: мать – воспитатель, отец – шофер. Жили небогато, но плохого вспомнить нечего», – так сам Олег Сенцов описывает свои детские и юные годы в собственном рассказе под названием «Автобиография».

До 17 лет он прожил в селе Скалистое Бахчисарайского района. В школе делал успехи: много читал и на отлично писал сочинения. Тем не менее, отношения со многими учителями у Олега были натянутыми. Уже в школьном возрасте у него проявился своенравный характер. В своей автобиографии он признает, что дерзил учителям, так как его раздражали люди, «которые считают себя умнее других, но таковыми не являются».

«Из детства у меня в памяти ясно отложилась такая картина. Я помню, когда все боялись шторма, Олег стоял на камнях. Его уговаривали слезть с этих камней, потому что это опасно, но он что-то не очень-то слушал взрослых», – рассказала корреспонденту Крым.Реалии двоюродная сестра Сенцова Наталья Кочнева.

В 1993 году Олег переехал в Симферополь – поступил в филиал Киевского государственного экономического университета. Спустя три года в его семье случилась трагедия – умер отец.

Двоюродная сестра Олега Наталья рассказала, что ее брат решил поступить в экономический университет, так как в будущем планировал заниматься бизнесом. В конечном итоге это и произошло – вместе с компаньоном Сенцов попробовал свои силы в сфере торговли. Но поначалу дело не пошло: Олег влез в долги, и его матери, как рассказывает Наталья, даже пришлось продать машину, чтобы помочь сыну.

B4AA749F-9D70-4BA9-8ABD-3E25270A7200_w610_r0_s

После Сенцов устроился в компьютерный клуб администратором и увлекся кибер-спортом. Добился на этом поприще значительных успехов в сфере компьютерных игр, и даже стал чемпионом Украины.

В 2002 году у Олега родилась дочь, которую он назвал Алиса, а в 2004 на свет появился его сын Владислав.

Со временем Сенцов решил совместить предпринимательские навыки и увлечение кибер-спортом и открыл компьютерный клуб в центре Симферополе, который со временем стал самым популярным в крымской столице.

Не смотря на то, что бизнес приносил Сенцову неплохую прибыль, он не чувствовал удовлетворенности: как неоднократно признавался сам Олег, ему не давали покоя творческие идеи. Чтобы выразить их, он писал рассказы, пьесы и повести. Но потом в его голове стали появляться кинематографические образы и задумки, и Олег Сенцов загорелся идеей снимать свои фильмы.

Кино с перерывом на революцию

Реализовать свою задумку было не просто: у крымчанина не было ни навыков режиссуры, ни связей среди кинематографистов. Симферопольский фотограф Евгения Врадий рассказывает, что однажды в 2008 году Олег пригласил ее в себе в клуб и предложил заняться съемками фильма.

7610CAE4-DCE8-4C21-9B79-0F33C0ADF2C5_w610_r1_s

«Мы начались снимать с короткометражек, потому что опыта не было никакого. Мы поучились. Вначале сняли «Хорошо ловится рыбка-бананка» по Селинджэру, потому что он его очень любит. Потом «Рог быка» по Хемингуэю. Получили определенный опыт и технический, и по работе с людьми. А потом уже приготовились к полному метру», – рассказала Евгения.

По ее словам, перед съемками полнометражного фильма Олег планировал пройти обучение на режиссерских курсах в Москве. Однако, как рассказала Евгения, там Сенцов не нашел общий язык с преподавателями, и понял, что в его возрасте уже не место за партой. Олег решил учиться кинопроизводству самостоятельно – на практике.

В его дебютном фильме под названием «Гамер» описывается жизнь подростка из Симферополя, увлеченного компьютерными играми. На вопросы журналистов, о том, какие идеи он хотел выразить в кино, Олег отвечать отказывался с нескрываемым раздражением.

«Если режиссер снял кино и может к нему еще что-то добавить, что-то о нем рассказать, значит это плохой режиссер и плохое кино», – говорил Олег.

Бюджет «Гамера» составил всего 20 тысяч долларов – сбережения Сенцова, полученные за счет работы его компьютерного клуба. К съемкам он привлек непрофессиональных актеров, которые вместе со всей остальной командой работали на чистом энтузиазме и не получали зарплаты.

Евгения Врадий, которая была оператором и режиссером монтажа «Гамера», рассказала, что не смотря на отсутствия образования Сенцов без особых затруднений справлялся с кинематографическими задачами. По ее словам, самым сложным для него было сближаться с людьми, чего от него требовала новая профессия.

«Ему было сложно взаимодействовать с актерами и командой, идти на компромиссы. Хотя он не шел на компромиссы, если шла речь о его идеях. Ему было сложно организационно. Денег был немного, и все работают бесплатно, кроме нескольких людей. А Олег не любил быть должен. Ему нужно было о всех нас заботиться, кормить. А это очень сильно отвлекает от самого творчества», – призналась Евгения.

Съемки дебютного фильма Сенцова продолжались год, постпродакшн – еще шесть месяцев. Потом готовую работу Олег пытался предложить украинским фестивалям. Как он признался впоследствии, поначалу кинематографисты воспринимали его работу как «самоделку». Но позже «Гамер» попал на один из самых престижных европейских фестивалей авторского кино, который проходит в Роттердаме. В результате фильм заработал высокую оценку критиков и начал свой большой путь по мировым фестивалям и площадкам.

 

Молодого крымского кинематографиста заметили, и Олегу Сенцову удалось получить уже более внушительное финансирование для своего второго фильма под названием «Носорог» – 2 миллиона долларов. В 2013-м вместе со своей командой крымчанин приступает к работе над этой картиной, но происходит событие, которое заставило его отложить съемки – революция.

На волне протестов

На Майдане Олег оказался уже в первые дни протестов и практически безвыездно находился в палаточном городке протестующих. Он стал участником «Автомайдана» и принимал активное участие в жизни этого движения.

«Когда в захваченном «Украинском доме» появился офис «Автомайдана», он занимался организацией быта: выписывал бейджи, покупал канцтовары, заведовал бензином, распределял смены. Он полностью координировал работу: от соблюдения чистоты до питания. Можно сказать, что он был главным офис-менеджером», – рассказала активистка Автомайдана Марьяна Короненко.

То, что Олег – кинорежиссер, он не афишировал, и, по словам Марьяны, никто из его соратников не знал о роде деятельности своего товарища. Сенцов ночевал в Украинском доме и Октябрьском дворце вместе с другими протестующими и изредка останавливался у продюсера «Гамера» Ольги Журженко.

В последствии, уже после ареста, на одном из судебных заседаний Олег сказал, что Майдан – это главное, что случилось в его жизни.

«Это не означает, что я какой-то радикал, сжигал «Беркут» или пил чью-то кровь. Мы выступали против своего президента-преступника», – сказал он.

После свержения Виктора Януковича политическая ситуация в Крыму обострилась, и Сенцов отправился в Симферополь. Там он стал одним из наиболее активных участников движения против военного вторжения России в Крым.

«Он один из немногих людей, который вернулся с Майдана и оборонял Крым до последнего. Во-первых, помогал украинским военнослужащим и их семьям выезжать с оккупированной территории. Он арендовал транспорт, в которые они погружали свои вещи. Возможно, если бы он этого не делал, украинские военные не смогли бы покинуть Крым или покинули бы, но остались ни с чем», – рассказал в комментарии для Крым.Реалии фигурант «дела Сенцова»Геннадий Афанасьев, который был освобожден в июне этого года.

30BDC8EB-48C2-4592-A571-AD6A126D44F3_w610_r1_s

По его словам, вместе с активистами «Автомайдана» Сенцов проводил автопробеги в поддержку Украины, не опасаясь за то, что его машину могут попросту разбить. До «референдума» Олег занимался мобилизацией крымчан на проукраинские митинги, помогал иностранным журналистам.

В результате его активность привлекла внимание российских спецслужб. 12 мая 2014 года из собственной квартиры его с мешком на голове вывезли люди в штатском в здание крымского офиса ФСБ. Как заявил сам Сенцов, его около трех часов избивали, душили пакетом, издевались, угрожали изнасиловать и убить.

В конце мая пресс-служба ФСБ заявила, что в Крыму по подозрению в создании террористической группировки «Правого сектора» задержаны четыре человека: Олег Сенцов, Александр Кольченко, Геннадий Афанасьев и Алексей Чирний. Организатором этой группы следователями был объявлен Сенцов. Всю «крымскую четверку» вывезли в московское СИЗО «Лефортово». В августе 2015 года дело Олега Сенцова начал рассматривать Северо-Кавказский окружной военный суд. Кинорежиссера судили вместе с анархистом Александром Кольченко. Оба назвали обвинения в свой адрес абсурдными.

4A4EF92B-1FFC-4757-B7FD-5079AEEAEA83_w610_r1_s

«Я никогда не призывал никого к насильственным действиям, тем более к таким, которые могли привести к каким-либо жертвам среди мирного населения. Никогда не создавал никаких террористических групп, и тем более не имею никакого отношения к «Правому сектору», – заявил Сенцов на суде.

Результат суда поразил мировое сообщество, следившее за процессом, своей жестокостью – 20 лет колонии строгого режима. В феврале 2016 года Олега Сенцова эпатировали в Якутию, и в данный момент он находится там в исправительной колонии №1.

За это время в его поддержку высказались сотни кинематографистов, десятки киноакадемий, западных правительств и международных организаций. На последнем Каннском фестивале демонстрацию каждого фильма предварял показ фото Олега Сенцова с призывом его освободить.

3952C1EE-2829-4BD5-BDEA-817E53DDAD1E_w610_r1_s

Пока крымский режиссер находится под стражей в России, в Украине вышло две книги с его рассказами. Близкие Олега говорят, что за решеткой он написал уже четыре сценария, которые, как он убежден, станут основой для его бушующих фильмов.

Текст: Иван Путилов

Опубликовано Крым.Реалии 13 июля 2016
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
23 Июн

ИНТЕРВЬЮ: Прошлая жизнь осталась в Крыму – Афанасьев

Вернувшийся в Украину “узник Кремля” Геннадий Афанасьев – о процессе над Сенцовым и Кольченко, Крыме и своем будущем

CE89CA86-75D4-47D9-A474-CF5756122611_w640_r1_s_cx0_cy8_cw0

В последний день июня 2015 года на процессе по делу украинского режиссера Олега Сенцова и антифа-активиста Александра Кольченко выступил один из основных свидетелей обвинения Геннадий Афанасьев. Ранее он согласился на сделку со следствием, дал показания против Сенцова и Кольченко и был осужден на семь лет лишения свободы. Но в суде Афанасьев неожиданно для всех отказался от своих показаний, заявив, что подвергся пыткам во время следствия. Это был один из самых драматичных моментов судебного процесса по делу Сенцова и Кольченко.

Спустя почти год Геннадий Афанасьев вернулся в Украину. В интервью корреспонденту Радио Свобода бывший украинский политзаключенный рассказал о том самом драматичном дне, в “который он почувствовал себя свободным”, хотя сразу же отправился по этапу в колонию Республики Коми, а также о том, чем намерен заниматься после освобождения.

– Вы помните, как зашли в зал суда, где шел процесс над Олегом Сенцовым и Александром Кольченко? Что вы чувствовали тогда, вы готовились к своему заявлению о пытках, к отказу от показаний или это было спонтанное резкое решение?

– Это была долгая дорога внутренней борьбы к тому, чтобы сделать такое заявление. Очень много обдумываний последствий для себя. Это были мысли о том, что есть правда, а что ложь, что такое мужские поступки, а что нет, что есть героизм, что есть добро, и любовь к своей стране. И в какой-то момент я решил: не может моя жизнь, моя воля, дальнейшая судьба быть выше жизни двух людей, которые ни в чем не виновны. И пусть все идет как идет, но будет правдой. Я думал, когда лучше сделать этот шаг. У меня не было возможности обратиться к адвокату, хоть он и не был по назначению, но он работал на эти службы (обвинения. – РС), и ко мне не было приковано никакого внимания со стороны СМИ и общества. Я не знал, как лучше донести до людей. Я решил, что лучший момент для этого шага будет суд. Посчитал, что если это будет внезапно, то обвинители не будут готовы к такому шагу, может все развалиться, и ребят освободят.

Это было 30-е число. Меня долго готовили, приезжали оперативники из Москвы. Они давали телефоны, привозили сладости, что только не говорили: угрожали плохими условиями содержания, угрожали мне и родственникам. Но тут же говорили, что все будет хорошо.

Когда меня привезли первый раз, это был очень сильный стресс, потому что я готовился. Тогда я не контролировал свои нервы, свои чувства. Это были сильные переживания. Я готовился внутренне, что приеду и буду смотреть только в один угол, чтобы никто не мог задать мне лишних вопросов, чтобы разрушить обвинение. И конечно, это был страх перед будущим. Я тогда еще не переборол все это. В первый день приехал, я разговаривал с Чирнием (Алексей Чирний – еще один фигурант дела Сенцова, выступил свидетелем обвинения, осужден на семь лет лишения свободы. – РС) и сказал ему свою мысль. Но не напрямую, потому что он мог о ней рассказать другим, просто намекал. Он вышел, и случилось так, как случилось.

На следующий день меня уже увезли, и ко мне, когда никого не было, в камеру, где я находился перед судом, зашел оперативник и сказал, чтобы я подтвердил свои показания и взял 51-ю статью [Конституции России], чтобы меня никто не мог допросить и задать вопросы. Я им всем говорил “да-да”, чтобы они думали, что все хорошо. Но когда начался суд, сказал как есть, сказал правду. И, возвращаясь в следственный изолятор, уже почувствовал себя свободным. В тот же час я разрушил эти оковы, которые держали меня больше чем на протяжении года в страхе, боли, которые я пережил. Я это разрушил.

Привезли в следственный изолятор, был скован, сотрудники ФСБ немного побили меня. И это было потом зафиксировано. Благодарю, что очень оперативно тогда появились журналисты, адвокаты и правозащитники. Иначе, я не знаю, может быть, меня уже не было бы в живых. Они защитили. Они пришли, а у меня есть побои, они их увидели. Они сразу же стали выполнять свои обещания. Это был момент борьбы между злом и добром. Что выбрать: жить в неправде, или жить в правде, быть настоящим человеком, мужчиной, который борется за правду, за добро и может пересилить в себе страх и недостатки, и пытаться измениться до конца. Я сделал такой выбор. Но все равно, даже сейчас я расстраиваюсь из-за того, что не выдержал пыток, и мне очень стыдно перед ребятами. Может, если бы я знал, что у нас такое государство, что есть выход, что может все измениться, могло быть по-другому. Но случилось как случилось, и сейчас моя жизнь – ради ребят(оставшихся в заключении фигурантов дела Сенцова. – РС) и страны. Может быть, тот переломный момент направил мою жизнь ради добра, страны и ради жизни других людей. Не для себя.

– Вы же предполагали, какие последствия могут быть?

– Конечно, конечно.

– Вы были готовы к ним?

– В той ситуации меня уже никто бы не освободил. А ребята могли освободиться, и это было сделано лишь ради их освобождения. А свой срок я сам себе заработал. Это было для меня как самонаказание. Чтобы со мной ни делали дальше, это было собственное наказание для самого себя, ради свободы ребят. Чтобы исправить ошибки, которые допущены. Потому что я расценивал в себе как недостаток, что я не выдержал все эти пытки. Для меня это недостаток, и я на сегодняшний день и в продолжение большого времени пытаюсь что-то изменить.

– Что-то изменилось после вашего заявления в суде? К вам стали как-то иначе относиться, появилось внимание СМИ, правозащитников, вы это ощутили?

– Здесь сложно сказать, что что-то видимое изменилось. Появился адвокат (Александр Попков. – РС), и у меня возникло какое-то доверие к этому человеку, потому что я знал, что он будет защищать ребят. И что бы я ни делал в дальнейшем, это пойдет в защиту ребят. Это помогало, конечно. То, что приходила комиссия, это помогало, но они пришли и ушли, а ты остаешься один на один с этой системой. Но все равно они помогали. Уже немного позже, когда приходили письма уже в Республике Коми, ощутима была поддержка. Может, немного меньше было преследований, хотя мы же понимаем, что их ничего не останавливает. Я отправлялся с места на место, и становилось все хуже и хуже. Но люди, что они могли сделать? Они не могут противодействовать власти, они могут только дать какой-то совет, попросить, дать информацию, но не могут оказать давление на службы, которые занимаются охраной заключенных.

– Зачем вообще появилось дело Сенцова и Кольченко? Как вы в нем оказались?

– У меня есть догадки. Когда проходила оккупация Крыма, я не мог остаться в стороне. Как человек, который очень любит свою страну, который учился на книжках Данте Алигьери и который помнит его слова: “Наибольшее наказание получает тот человек, который стоял в стороне в тяжелое время”. Я смотрел на Майдан, видел кровь, что там пролилась, и в моей душе возник стыд, что я не был среди этих ребят, которые боролись за государство. Я до последнего не понимал, к чему это ведет. В какое-то время я поверил в народ, в будущее Украины. Я не мог остаться в стороне, и мне нужно было что-то делать.

Я подумал, что военные будут защищать государство, будут столкновения в Крыму. Я решил организовать волонтерскую медицинскую помощь. Нашел врачей, нашел транспортные средства, которые вывозили бы раненых, и организовал курсы, на которых люди учились у профессиональных врачей первой медицинской помощи, которую может оказать человек с базовыми знаниями. Открыл счет, куда люди из Украины переводили деньги, на которые мы покупали еду, одежду, и сами готовили и относили в военные части, уже блокированные российскими войсками. Мы пытались поддержать боевой дух простых молодых ребят, которые не знали, что делать. Было страшно. Возможно, из-за этой деятельности заинтересовались именно мной.

Я могу сказать за себя и за Олега. Этот человек сделал очень много для военных в Крыму и для их семей. Не знаю, чем занимались другие ребята. Может, арестовали именно деятелей и патриотов, которые не прятались, таким образом пытаясь найти для российского общества оправдание аннексии, показать злодеев, которые были угрозой для жизни мирного населения. Но для каждого понятно, что человек, который проживает в каком-то городе, никогда не будет причинять вред родному городу, убивать родных граждан и замышлять что-то против них. И как показало время, никаких бандеровцев, националистов или, как они говорят, фашистов не нашли. Поэтому это уголовное дело – это все, что они имели. Да и оно разрушилось и не было правдой.

– В Крыму вообще было сопротивление? Были какие-то реальные угрозы планам России по аннексии полуострова?

– Это такой двусмысленный вопрос об “угрозе для аннексии”. Для меня это звучит очень не правильно. “Угроза для аннексии!” Судить человека, который боролся за свою Родину, и осудить за то, что он против захвата его земли… Даже сейчас я не понимаю, какие могут быть обвинения. Вы наблюдаете за Россией и следите за новостями. Слава Богу, каждый украинец знает, что там происходит, и не смотрит эти новости. А если кто-то даже смотрит, он понимает: то, что происходит – это абсурд. Но там люди принимают на веру, и это помогает власти. Никого не удивило, что так происходит. Это нормально для России.

– Как люди, с которыми вы сталкивались в России, воспринимали, что вы осуждены как террорист?

– Это вызывало смех у каждого: и у правоохранителей, и у арестантов. Они так и говорили: “Ну какой ты террорист!” Арестанты говорили при мне правоохранителям: “Посмотрите, какой он террорист. Я и то больше террорист”. Вот такие были разговоры. Мне неоднократно говорили оперативники в исправительных колониях: “Мы видим, что это политическое дело. Но ты осужденный и будешь отбывать наказание из-за этого”.

– Ощущали ли вы, что становитесь “медийным” человеком, что теперь вы не один, а за вами стоят люди, которые следят за вашей судьбой?

– Я перестал бояться. Мне не нужна была поддержка, можно сказать, я ее не просил и не искал. Но я ее ощущал через письма, ОНК(общественная наблюдательная комиссия. – РС), через адвоката и консула, который под конец второго года прибыл и встретился со мной. Это помогало и вселяло надежду, что ребята будут свободны. Ко мне никто не относился как к медийной персоне. Почти никто и не знал в России, кто я, что я. Были люди, которые начинали интересоваться, они меня поддерживали. У меня осталось много знакомых ребят там, и они писали в посольство Украины, говорили, что хотят быть гражданами Украины, изучали украинский гимн. Даже когда я второй раз был в камере тюремного типа, был в одиночной камере, те, кто проходил мимо, кричали: “Слава Украине!” Это было очень приятно, потому что в России много людей, много национальностей, которых притесняют и русифицируют. И много людей, которые слышат, что я из Крыма и я за Украину. Они сразу понимали, кто я такой. Ни обстоятельства моего дела, ни имя Кольченко, ни Сенцова, ни что-то другое, а только эти слова: “Я из Крыма, я из Украины, я считаю Крым Украиной. Из-за этого я за решеткой”. И они меня хорошо понимали.

– Вы видели Алексея Чирния в Ростове?

– Да.

– Как вы встретились?

– Впервые мы встретились на сборах, где при моей помощи людей учили оказывать медицинскую помощь. Он туда пришел, изучал. Так мы познакомились и общались в дальнейшем со всеми, кто ходил туда. Когда я с ним разговаривал (в Ростове, перед выступлением в суде по делу Олега Сенцова. – РС) и рассказывал свое мнение, я не мог сказать ему напрямую, потому что неизвестно, как он поведет себя. Но его слова были такими, что… Он как-то враждебно относился ко мне и к ребятам. Как будто мы ему что-то сделали. Но он говорил, что хочет вернуться в Украину и отбывать наказание в Украине. Хотя этот человек присутствовал, когда меня пытали, и давал прямо при мне показания против меня, и это было ужасное давление.

Все равно, он гражданин Украины, и тоже нуждается в защите. Он такая жертва психологического напряжения, может быть, что-то случилось в его голове. Но он украинец, как бы то ни было, я его простил и ничего не думаю о нем. Я буду бороться, и буду говорить всегда, чтобы этот человек все равно вернулся, чтобы он ни сделал. Украинец есть украинец. Мы не должны выбирать, плохой он или хороший. Мы должны бороться за каждого. И из каждого плохого делать хорошего. Не нужно ставить крест ни на ком. Мы люди, в нас есть Бог, есть вера, мы должны любить и прощать. Поэтому я надеюсь, что народ Украины, который получил от него плохое, понял, что это гражданин Украины, что мы все едины. Нам нельзя делиться на мусульман и православных, украинцев и русских, татар и так далее. Мы едины, граждане Украины. Это наша демократия, наше общество, наше единство и сознательность.

– Есть разница, как Украина борется за своих осужденных и Россия?

– Я очень много времени провел в России, и правда, меня интересовало, что происходит. Я не мог знать, что происходит в Украине, но какие-то политические события, которые происходят в России, я изучал сколько мог, чтобы сделать свой анализ. Это были газеты и радио, телевидение я практически никогда не имел возможности смотреть. Но это и хорошо. Из российских газет и радио я никогда не слышал, чтобы Россия вспоминала Александрова и Ерофеева. Они начали фигурировать только в материалах, журналистских репортажах о Надежде Савченко. Никогда больше не вспоминалось про каких-то военнослужащих (в Донбассе и в украинском плену. – РС). Потому что позиция Россия такая, что “наших граждан там нет”.

И они будут расшибать себе лоб, будут закрывать глаза на 200-х (тела погибших. – РС), которые идут в Дагестан, Сибирь, будут закрывать глаза на смерть и на жизни, чтобы отстаивать свои политические заявления. Потому что, как и в советское время, у них представление, что “российская баба еще нарожает”, а они могут использовать ресурс этой земли и население ради собственной жажды власти. Население очень сильно отравлено пропагандой, и оно обездолено, им нужны деньги. И много людей едет воевать за деньги. В исправительных колониях много тех, кто за пять тысяч долларов поехали туда (в Донбасс для участия в военных действиях на стороне самопровозглашенных республик. – РС). И когда они начали их тратить, попадали в какую-нибудь историю, и их сажали. И почти у каждого была связь с кем-то, кто находился на войне, на Донбассе.

– Какое у вас было представление и отношение к России до аннексии Крыма?

– С началом Майдана Россия стала лгать и говорить открыто много плохого про Украину, украинский народ и ситуацию в стране. До этого мы обычно смотрели в Крыму политические репортажи, российские новости, и они были адекватные – ничего нельзя было увидеть против нас. И у нас ничего нельзя было увидеть против России. Я всегда говорил, что мы выбрали Виктора Федоровича (Виктор Янукович, отстраненный от власти в феврале 2014 года президент Украины. – РС) только потому, что он сказал: “У нас будет российский язык”. И он был пророссийским президентом. И говорить, что мы против России, а выбираем пророссийского президента – это смешно.

В 2013 году я выиграл конкурс по фотографии и поехал в Москву. Мне дали возможность фотографировать профессиональных моделей. Это был март, был снег, очень холодно. Я не видел красоты Москвы. Мое впечатление от Москвы появилось уже во время конвоя, когда меня перевозили к самолету. Я посмотрел на Москву и сказал: “Это очень красивый город, но такой несвободный”. Жаль, очень жаль.

Я не знал до этого про Республику Коми, не знал про Мордовию, не знал географию России, не интересовался политической обстановкой там, стремлениями россиян. Я общался с гражданами России как с обычными людьми, я даже не делил их на украинцев и россиян, относился как к братскому народу. Теперь они сами все испортили.

– Одно из ваших первых заявлений после возвращения касалось планов принять участие в возвращении других политзаключенных украинцев. Как вы собираетесь это делать?

– Я, наверное, в первый раз с вами хочу сказать свои стремления. Для меня все, что произошло, неожиданно. Я не надеялся на обмен. У меня жизнь прошлая осталась в Крыму. И возвращения к моей прошлой жизни уже нет. Когда произошла та борьба во мне внутри, она, можно сказать, изменила склад моего ума, желания и само сердце. Я почувствовал себя гражданином государства, я понял, что такое батькивщина. Находясь уже дома, меня спросили по телефону: “Ты где?” И все понимают, что это вопрос о квартире – а это Украина, здесь я дома. Находился в больнице, смотрел телевизор, изучал какие-то события, думал, что делать, и решил, что я имею большой опыт в помощи арестантам, я видел всю систему, будучи внутри, как осужденный. Я имею юридическое образование и помогал арестантам отстаивать их права, составлял им акты, жалобы, пытаясь их защитить. Я знаю, что хотят люди, которые арестованы, и люди, которые их контролируют.

Я хочу включиться в борьбу за освобождение 29 политзаключенных и каждого пленного на Донбассе. Потому что я увидел, что там происходит. И это ужас, это грустно. А что я слышу от врачей, которые привозят раненых ребят, это нельзя передать словами. И когда я слышу, какие бойцы получили ранения и травмы, что они пережили, мне кажется, что я вообще никогда не страдал. Потому что такую боль почувствовал к этим ребятам. Конечно, нужно бороться за каждого пленного. В ближайшее время я хотел бы встретиться с правозащитными организациями, активистами и волонтерами, государственными структурами, среди тех, которые борются за граждан Украины, где бы они не находились, чтобы включиться в эту борьбу.

Как я сказал, я обладаю юридическим опытом, может, даже большим, чем у многих. И не каждый юрист, не каждый человек знает, как оно там и что человек ощущает. Чем я занимался в Крыму: мы собирали людей на митинги, пять-десять тысяч человек, которые кричали, боролись и делали все, что в их силах. Из-за этого я думаю, что я имею какие-то организаторские способности, возможности и, самое главное, я имею безмерную любовь к Украине и каждому гражданину Украины. Я не вижу своей жизни без помощи нашему обществу, без изменений. И скажу честно: я никогда не был таким счастливым, ощущая такое единение, которое было в Крыму, когда шла аннексия. Матери с колясками с детьми, все шли на митинги и были счастливыми. Люди не боялись ни солдат, ни казаков кубанских, ни местного ополчения, которое было уже с оружием. Мы никого не боялись. Но главное, в то время было много тысяч крымских татар, которые не побоялись. Их надо поблагодарить. Они давали большую поддержку.

Я помню, на протяжении многих километров мы делали полосу с флагами вдоль дороги. Там было много крымских татар, украинцев, русскоязычных украинцев, потому что это Крым, это такой регион. И кто-то, может, и говорил до этого, что “крымские татары имеют что-то против украинцев, они хотят что-то захватить и забрать”. Но я увидел и все увидели, что это ложь. Мы были так едины, наши культуры, наши нации боролись за свободу, и тяжелое время показало, что между украинцами и татарами, между православными и мусульманами нет никаких препятствий. Мы хотим жить вместе в единой Украине. Поэтому нам нужно помнить, что эти люди нас ждут. Это было волеизъявление народа в Крыму.

Мы собирались и протестовали без политиков, политических сил. Мы собрали десять тысяч украинцев, крымских татар, без политической силы и какой-то власти, которые были аморфными, и вышло много тысяч граждан, которые говорили, что “мы украинцы, и Крым – это Украина”. И никому не давали ни денег, ничего. Это была чистой воды самоорганизация населения. Они пришли, они сказали, и мы запомнили, и я надеюсь, что украинцы из других регионов услышат: Крым не поднимал руки и не говорил, что сдается. Он боролся, как мог. Обычные люди выходили и говорили, где народ хочет быть и с кем. Но против силы оккупантов, против целой армии мы ничего не могли сделать. Я шел с украинским флагом, вместе со знакомыми ребятами, это было настоящее счастье. И я не хочу потерять это, потому что Украина, общество, эти ощущения, пленили мое сердце больше, чем все на свете. И это так глубоко, что ничего не изменить.

Но я обычный человек, и до этого у меня было хобби, я фотографировал. К сожалению, сотрудники ФСБ украли у меня все оборудование. Со временем, когда у меня появится возможность, я хочу заниматься фотографией, но лишь для самовыражения, для искусства – для себя и тех людей, которым будет интересно. Но не для работы за деньги. Это, конечно, нельзя забывать, потому что фотография стала частью моей жизни. И нельзя то, что дал Бог, выкидывать и терять эту любовь.

– Вы ощущаете свою ответственность перед Украиной? Вас всего трое вернулось, но к вам приковано сейчас такое внимание.

– Прежде всего, я хотел бы сказать, что немного наоборот. Не я тот человек, который нужен людям Украины, это люди Украины нужны мне. Это я не могу без них жить. Они без меня, я уверен, справятся. Конечно, нас не так много, но у нас есть какой-то пережитый опыт. Мне сложно сказать, что мы как-то отличаемся, потому что я только что говорил: видел Донбасс, видел людей, которые прошли войну. После этого говорить что-то за себя, что я говорю что-то значимое, даже стыдно. Я был в тюрьме, были ужасы, кошмары. И я хочу донести до общества, что мы едины и каждый нужен друг другу. Не кто-то один кому-то, а каждый человек должен делать что-то для каждого. Только любовь брата к брату сможет поднять это государство к тому уровню, чтобы другие смотрели на нас и брали пример.

Конечно, нас мало, но это лишь пока. Мы сделаем так, чтобы нас было много. Чем больше нас будет тут, тем больше мы сможем сделать доброго для государства и каждого гражданина. Я надеюсь, что наша власть и наш народ будет продолжать ту борьбу, которую вели. Именно Петр Порошенко(действующий президент Украины. – РС), который постоянно ездит на встречи, разговаривает, Ирина Геращенко (первый заместитель председателя Верховной Рады. – РС), которая общается с очень тяжелыми людьми. Она отстояла Надежду, героя Украины, спасла ее из плена. Тот символ, который в России представили как наибольшего злодея в истории за два года. Это украинская власть, она сильная. Но ничего бы не было без поддержки народа. Только народ, акции, журналисты, выставки, которые делали для меня. Фотографии я видел, футболки, вам не передать, это так трогательно. Сердце сжимается, когда находишь письмо и видишь, и такое и такое пришло. Ты не понимаешь, как для меня, для обычного украинца, важно, что так происходит.

Какая бы ни была экономическая ситуация во время войны, государство делает так, чтобы возвращались его граждане. Я лично говорил Порошенко, который был в этой больничной палате. Я держал его за руку и говорил: “Когда такое было, чтобы президент приезжал и встречал обычного гражданина”. Это не передать словами. Я могу сказать только о том, что каждый наш человек может быть уверен, что наше государство его не оставит. Рано или поздно оно поборет экономические проблемы и проблемы власти, которые существуют. И когда это случится, мы будем хорошо жить – я в это верю. Не может быть иначе, потому что я дома. И это для меня главный пример. Я вернулся из российского плена, и это очень трогательно. Я не могу подобрать лучшего слова.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Радио Свобода 20 июня 2016