12 Июл

День Олега Сенцова: в день народження кінорежисера у Києві та інших містах пройдуть покази фільму “Процес”

13 липня – день народження кінорежисера, письменника, активіста, “кримського заручника” Олега Сенцова. Олег натепер відбуває термін ув’язнення у Росії за абсурдними політичними звинуваченнями. З нагоди цього дня “Комітет солідарності”, за допомогою компанії “Артхаус Трафік”, організовує показ фільму режисера Аскольда Курова “Процес: Російська держава проти Олега Сенцова”, із обговоренням після перегляду. Показ відбуватиметься у київському “Кримському Домі”. Цього самого дня вдень у Києві також відбудеться акція солідарності, а покази “Процесу” відбуватимуться також в інших містах України. Точні місце і час у кожному місті можна знайти на сайті Артхаус Трафік.

07 Ноя

ИНТЕРВЬЮ: «Мы должны вытащить Сенцова как можно скорее» — Мария Алехина

Участница российской панк-рок-группы Pussy Riot Мария Алехина присоединилась к международной кампании в поддержку кинорежиссера Олега Сенцова и анархиста Александра Кольченко. Вместе с Белорусским свободным театром она играет в разных странах мира спектакль, повествующий о судьбе политзаключенных.

956f6203-32b6-4f53-8541-1303543e6531_w987_r1_s

В интервью для Крым.Реалии активистка рассказала о том, почему решила выступить в защиту Сенцова и Кольченко и при каких условиях, по ее мнению, может произойти освобождение крымчан.

– В России по политическим делам за решеткой находится много заключенных: как российских, так и украинских. В связи с чем вы решили поддержать именно Олега Сенцова и Александра Кольченко?

– Мне кажется, что история Олега Сенцова является одной из ключевых историй, если мы говорим о политических заключенных в России сегодня. В первую очередь, потому что приговор был феноменально жестоким. При этом Олег Сенцов не является политиком, не является крупным общественным деятелем на политическом поле. Он является человеком из художественной среды.

Во многом потому что мы сами столкнулись с политическим заключением, я считаю, что какая-то солидарность здесь совершенно необходима. Уже когда Сенцов и Кольченко получили приговор, я попыталась представить, что такое 20 лет в российской колонии. И поняла, что это практически равноценно смерти. Если он выйдет живым из заключения, то это будет совершенно другой человек. И мне кажется, мы должны сделать все возможное для того, чтобы этого не произошло, чтобы он вышел раньше, как можно скорее.

– То есть Сенцов вам близок, поскольку он, как и вы, из художественной среды?

– Я думаю, что одним из таких поворотных был момент, когда я услышала его последнее слово, а также то письмо, которое он передал уже из заключения в Якутии. Где он говорит о том, что он не хочет быть кем-то особенным, он хочет быть фамилией в списке. Мне кажется, что это очень важные слова. Наверное, поэтому.

Плюс, еще надо принять во внимание последний ответ, который дало Министерство юстиции России по поводу того, что Олег Сенцов не может быть экстрадирован в Украину, потому что он якобы является гражданином России. Этот момент с принудительным гражданством – это, на самом деле, одна из интереснейших ситуаций. Поскольку, на самом деле, все зависит от политической воли Владимира Путина и его команды. А говоря о том, что кто-либо может стать принудительно гражданином России… Мне кажется, это прецедент, и об этом не нужно забывать.

– Расскажите о кампании в поддержку Сенцова, в которой вы участвуете. В чем она заключается?

– Это кампания, которая была начата Белорусским свободным театром, с которым мы сейчас сотрудничаем, с которым мы делали спектакль Burning doors. Мы его играли в Великобритании, Италии, будем играть в Австралии. Очень надеюсь, что будем играть его в Украине. Мы уже провели некоторые переговоры, я бы очень хотела, чтобы именно в Киеве увидели то, что мы делаем.

Этот спектакль о противостоянии художников и власти, рассказанный через три истории – мою, Пети Павленского и Олега Сенцова. Соответственно, этот спектакль является частью кампании по освобождению Сенцову и, в принципе, по распространению информации по этому делу. Потому что об этом деле на Западе знают достаточно мало. Из каких-то изданий об этом регулярно пишет The Guardian, но кроме этого практически никто. А об этом деле, мне кажется, должны знать. Потому что оно абсолютно беспрецедентное и ключевое.

– А помимо спектакля в рамках вашей кампании происходят еще какие-то активности?

– Во-первых, после каждого спектакля все зрители писали письма, которые потом мы переводили с английского, и все они были отправлены Олегу. 10 октября Белорусский свободный театр организовал слушания в Британском парламенте, в рамках которого я тоже выступала. И после этих слушаний Борис Джонсон (министр иностранных дел Великобритании – КР) говорил о том, что к делу Олегу Сенцова будет соответствующее внимание со стороны британского правительства. И речь идет о расширении санкций в отношении российских чиновников. В частности, по отношению к тем из них, кто причастен к его преследованию и приговору.

– Вы, наверняка, знакомились с самим уголовным делом, которое было открыто против Сенцова и Кольченко. Как вы его понимаете? Что, на ваш взгляд, происходило весной 2014 года в Крыму, и почему именно Сенцов и Кольченко попали под горячую руку российских спецслужб?

– Мне кажется, что они были схвачены, и, соответственно, получили такой суровый приговор ровно по одной причине: российское государство совершенно маниакально пытается найти каких-то квази-террористов, подготавливающих условную революцию. И, соответственно, все обвинения, которые были им выдвинуты, в подрыве статуи Ленина и офиса «Единой России» – это еще один достаточно абсурдный жест со стороны российской власти. Для того, чтобы вести войну с другими странами, ты должен постоянно искать в собственной стране «террористов», «революционеров», «экстремистов», «врагов народа», каковыми называют нас внутри страны. Чтобы посредством пропаганды остальное население страны оставалось в некотором убеждении, что все делается правильно.

– На ваш взгляд, что Украина может сделать, чтобы вытащить Сенцова и Кольченко? Может, по-вашему, есть какие-то важные шаги, которые не предпринимает Киев?

– Этот вопрос можно поделить на две части. Первое – это то, что Украина может сделать в контексте отношений с Европой. Мне кажется, происходит недостаточно сильное лоббирование санкций сейчас. Можно было бы делать это сильней. Второе – это то, что касается отношений с Россией, и это мне кажется еще более важным. Нужно говорить о том, на кого могут быть обменены те политические заключенные, которые находятся в России. То есть никто, как я поняла из разговора с кузиной Олега Натальей Каплан, не знает количество и имена тех, скажем так, российских граждан, которые находятся здесь и были схвачены в СБУ.

– Возможно, это, в том числе, вина украинских журналистов, которые не пишут об этих россиянах и этих делах?

– Так или иначе, если эти фигуры будут заявлены украинскими политиками как те, на которых они могут обменять и Сенцова, и Кольченко, то, мне кажется, процесс пойдет быстрее. Потому что в России есть политические фигуры, которые заинтересованы в том, чтобы те россияне вернулись обратно. И одна из причин, по которой я здесь, – как раз эта причина. Я пытаюсь наладить эту коммуникацию и форсировать этот процесс.

Последние новости, которые мы узнали про Сенцова, заключаются в том, что он отказывается от свиданий, он находится в полной изоляции, ему практически не пропускают письма. Здесь, мне кажется, нужно действовать сообща и быстро. Потому что если заключенный отказывается от свиданий – по сути от самого святого, что есть у каждого зэка – это значит, что на него оказывается сильнейшее давление со стороны администрации.

– А что могут сделать общественные активисты или просто неравнодушные люди, чтобы дать понять заключенным то, что их не забыли и помнят, что на воле идет кампания в их поддержку?

– Во-первых, нужно писать письма и делать передачи. Здесь это кажется делом 5-10 минут, а когда ты находишься внутри – это единственное, что позволяет тебе помнить о том, что мир за белыми стенами существует, а не только этот безумный режим. Но и также – распространять информацию. Любая новость о том, что происходит с человеком, который находится за решеткой, должна быть максимально распространена. Таким образом общество показывает, что оно не забыло о них.

– А вы, находясь в колонии, осознавали, что идет очень масштабная кампания с требованием вас освободить? Либо имел место страх, что вы забыты?

– Нет, у меня не было такого страха. Во-многом, потому что как раз эта кампания не прекращалась. У меня был адвокат, который приходил ко мне, с которым мы вместе сражались с администрации колонии. С которым мы побеждали и который мне приносил все новости, которые происходят. Конечно, это нельзя назвать объективной картиной. Разумеется, это не взгляд с воли, из Фейсбука. Но все равно – это очень важно.

– На ваш взгляд, что может вынудить Кремль отпустить Сенцова и Кольченко? Есть ли вообще такие причины?

– Ну, например, если европейские политики заявят о том, что ни на какой чемпионат в 2018 году они не поедут, то Сенцов и Кольченко будут отпущены.

– А кроме чемпионата?

– Вы же знаете, Владимир Путин любит спорт очень сильно. Я думаю, что нужно призывать к бойкоту. Но кроме этого я верю в последовательные шаги: защита человека, который находится за решеткой, распространение информации о нем и поддержка. Это тот фундамент, без которого вообще ничего не будет. Это должно быть обязательно. А все остальное можно придумать.

Текст Иван Путилов

Опубликовано Крым.Реалии 1 ноября 2016
18 Сен

Украина ввела санкции в отношении судей Сенцова и Кольченко

Совет национальной безопасности и обороны Украины ввел санкции в отношении некоторых представителей правоохранительных и судебных органов России. Об этом сообщает пресс-служба СНБО.

«Речь идет о представителях правоохранительных и судебных органов России, ответственных за незаконное преследование граждан Украины Олега Сенцова, Александра Кольченко и других, которые были неправомерно задержаны, осуждены и до сих пор незаконно удерживаются на территории России», — говорится в сообщении пресс-службы.

В России Олег Сенцов был приговорен к 20 годам колонии строгого режима, Александр Кольченко — к 10 годам. Сенцова обвинили в создании террористического сообщества, совершении и подготовке двух террористических актов и двух эпизодах незаконного оборота оружия и взрывчатых веществ. Кольченко — в участии в террористическом сообществе и совершении террористического акта.

01 Сен

Со сцены Театр.doc прозвучало последнее слово Сенцова на российском суде

В центре премьерного спектакля «Война близко» события в Луганске, Сирии и процесс по сфабрикованному делу над украинским режиссером Олегом Сенцовым. Об этом сообщает обозреватель Марина Токарева в блоге «Новой газеты».

1472552444_770326_23

«Заживо горит щенок, посаженный на железную цепь между двух подбитых машин, с трудом его вытаскивают из огня; спасенного называют Луной, история Луны становится историей гибели всего прежнего уклада. «Война близко» — так координатами тревоги обозначен и назван новый спектакль Театра. doc. Война близко — это обстоятельство времени и места, накрывшее людей враз, без предупреждения», – пишет Токарева.

Поставленный Еленой Греминой спектакль состоит из «скрученных в один узел трех линий». «В основе первой — реальный дневник реального человека из Луганска, присланный в театр. Вторая — текст английского драматурга Марка Равенхилла о Сирийской войне, о том, как в перекрестии трактовок безусловное начинает выглядеть относительным. Третья — закулисье сфабрикованного процесса над украинским режиссером Олегом Сенцовым, взятого с тыла, с изнанки событий», – отмечает обозреватель.

В спектакле задействовано трое актеров. По словам Токаревой, они работают в фирменной стилистике Doc’а: «вне красок, сильных эмоций, какой бы то ни было театральности. Вся «сценография» происходящего — неуклюжая пирамида стульев, воздвигаемая со скрежетом и лязгом — образ хаоса, накреняющего мир».

«Герой и автор — обычный мужик с «пакетом» — жена, дочь, квартира, машина, работа: норма, слегка осложненная идейной рознью внутри семьи («Родители жены — за соединение с Россией, я — за демократический выбор»). – пишет Марина Токарева. – Но пока Киев смывает грязь и кровь с улиц, в Луганске начинается небывалое: в центре города лежат «люди, разорванные в мясо», город бомбят, кто-то уезжает, кто-то идет в ополчение. И звучит странный рефрен: «У меня ощущение, что скоро все закончится».

«Каждая дата набухает подробностями: референдум по самоопределению, отняли машину, на которой хотел вывезти семью, решение о государственном суверенитете, убит школьный учитель дочери… Среди ополченцев в казачьей форме — одноклассники, коллеги, партнеры по бизнесу. И хотя уже ясно: «в нашем городе есть опасность погибнуть», герой еще пытается жить по-прежнему, возит дочку к репетиторам», – описывает фабулу спектакля обозреватель.

«Расчеловечивание и человечность сфокусированы в истории несчастного щенка Луны: чужак спасает, хозяин выгоняет на улицу… В воздухе Луганска от ноября 2013 года до апреля 2015-го висит и не оседает взвесь взорванной жизни. И главным остается вопрос: за что?», – продолжает Токарева.

По ее данным, «Ваши голоса» — первое исполнение текста Равенхилла в России. «Он стоит между двумя российско-украинскими кусками и схож с ними, как двоюродный брат. Григорий Перель читает монолог нейтрально, тем спокойнее, чем чудовищнее подробности», – отмечает Токарева.

Сюжет и движение третьего фрагмента — то, как выбивают показания на Олега Сенцова, как истязают свидетелей, как организуют процесс: «Суть происходящего абсурдна почти в той же мере, как безумные обвинения на процессах 30-х годов: измышления, напраслина, ложь. На технологии добывания показаний театр останавливается особо подробно: пластиковый пакет надет на голову, электрические провода присоединены к гениталиям, подвешенного на дереве избивают часами. Итог: материал для обвинения».

Согласно описанию обозревателя, диалоги, описания пыток идут на фоне реальных фотографий. «Один из главных фигурантов процесса, как смирительной рубашкой, спеленат майкой с красной надписью: «Крымнаш». Он находит в себе силы прямо в зале суда отречься от показаний, данных под пыткой. Последнее слово Олега Сенцова, осужденного на 20 лет, предваряет финал спектакля. Финальная фраза адресована залу и времени — «Не будем же бояться!», – пишет Токарева.

 

atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
26 Авг

На акции солидарности с Сенцовым и Кольченко огласили обвинительное заключение российским властям

В день годовщины вынесения приговора Олегу Сенцову и Алексанру Кольченко в Киеве состоялась акция солидарности с политзаключенными. Акция проходила на Почтовой площади у Речного вокзала и собрала около сотни участниц и участников. Активистки и активисты огласили обвинительное заключение тем, кто причастен к тюремному заключению Сенцова и Кольченко

DSC_0108

Кинорежиссер Олег Сенцов и анархист Александр Кольченко уже два года находятся в российской неволе по сфабрикованному делу о «терроризме». 25 августа 2015 года российским судом был вынесен приговор, согласно которому Сенцову присудили 20 лет лишения свободы в исправительной колонии строгого режима, а Кольченко – 10 лет.

Организаторы акции призвали собравшихся выразить солидарность с людьми, которых подвергли преследованиям за проукраинские взгляды, гражданскую позицию и стремление к свободе в оккупированном Россией Крыму. На акцию активисты принесли фотографии российских чиновников, которых считают причастными к сфабрикованному делу. В конце мероприятия портреты заклеили лентами с надписью «Виновен».

DSC_0118

Среди них: президент России Владимир Путин, глава ФСБ Александр Бортников, подконтрольный России прокурор Крыма Наталья Поклонская, судьи Северо-Кавказского окружного военного суда, следователи и прокуроры по делу.

DSC_0023

Активисты зачитали обвинительное заключение тем, кто причастен к тюремному заключению Сенцова и Кольченко. Полный текст приводим ниже:

«Обвинительное заключение

по обвинению Путина Владимира Владимировича, Поклонской Наталии Владимировны, Бортникова Александра Васильевича , Корсакова Вячеслава Алексеевича, Коробенко Эдуарда Васильевича, Михайлюка Сергея Аркадьевича, Гриня Виктора Яковлевича, Бурдина Артема Алексеевича и Ткаченко Олега Владимировича в совершении преступлений, предусмотренных статьями 121, 255, 258, 258.5 , 383, 437, 146, 147 и 127 Уголовного кодекса Украины.

Перечисленные лица совершили особо тяжкие преступления при следующих обстоятельствах.

Украина по Конституции Украины является суверенным и независимым государством. Суверенитет Украины распространяется на всю ее территорию, которая в пределах существующей границы является целостной и неприкосновенной. Пребывание на территории Украины подразделений вооруженных сил других государств с нарушением процедуры, определенной Конституцией и законами Украины, Гаагской конвенции 1907 года, IV Женевской конвенции в 1949 году, а также вопреки Меморандуму о гарантиях безопасности в связи с присоединением Украины к Договору о нераспространении ядерного оружия 1994 года, Договора о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Украиной и Российской Федерацией 1997 г. и другим международно-правовым актам является оккупацией части территории суверенного государства Украина и международным противоправным деянием.

27 февраля 2014 началось вооруженная интервенция Российской Федерации на территорию Украины: вооруженные диверсионные группы прибыли в Автономную Республику Крым, начали окружать и блокировать воинские части Вооруженных сил Украины, захватывать административные здания. 16 марта состоялся нелегитимный так называемый “референдум о статусе Крыма”, который не признала ни одна из цивилизованных стран мира. Так называемый “референдум” был проведен с помощью российских войск и незаконных вооруженных формирований. Позже вооруженная агрессия России против Украины продолжилась на территории Донецкой и Луганской областей.

Военная интервенция в Крым сопровождалась масштабной атакой на гражданское население, выражавшаяся, в частности, в силовых атаках на мирные акции в поддержку территориальной целостности Украины, а также в похищениях и незаконном лишении свободы граждан Украины – активистов проукраинского движения.

Так, Сенцов Олег Геннадиевич, режиссер, киносценарист, активист “Автомайдана”, был захвачен сотрудниками ФСБ 10 мая 2014. К нему применялись жестокие пытки, избиения и пытки, бесчеловечное обращение и похищение с территории Украины.

Кольченко Александр Александрович, левый активист, анархист, был захвачен сотрудниками ФСБ 16 мая 2014. Из него пытались выбить показания путем избиения. Он был также похищен с территории Украины.

Дело против них было сфальсифицировано, решением Северо-Кавказского окружного военного суда от 25 августа 2014 года. Они были незаконно приговорены к 20 и 10 годам лишения свободы по обвинению в терроризме.

Афанасьев Геннадий Сергеевич, фотограф, активист антиокупационного движения Крыма, был захвачен сотрудниками ФСБ в мае 2014 года. К нему применялись жестокие пытки, избиения, бесчеловечное обращение. Дело против него было сфальсифицировано, он был незаконно приговорен к 7 годам колонии строгого режима. Он был похищен с территории Украины.

Чирний Алексей, преподаватель истории, был захвачен сотрудниками ФСБ 9 мая 2014 года. Незаконно приговорен к 7 годам колонии строгого режима, похищен с территории Украины.

Таким образом, своими умышленными действиями лица, против которых выдвигается данное обвинение, совершили преступления, предусмотренные статьями Уголовного Кодекса:

статья 121 – умышленное тяжкое телесное повреждение,

статья 255 – создание преступной организации,

статья 258 – террористический акт,

статья 258.5 – финансирование терроризма,

статья 437 – планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны,

статья 146 – незаконное лишение свободы или похищение человека,

статья 147 – захват заложников,

статья 127 – пытки,

статья 358 – подделка документов.

А именно:

Путин Владимир Владимирович – президент Российской Федерации. Является руководителем преступной организации, члены которой совершали похищения, пытки граждан Украины, фальсифицировали против них дело, выносили неправосудное решение путем подделки документов. Он ответственен также за финансирование террористических групп, осуществлявших захват Крыма и за планирование, подготовку, развязывание и ведение агрессивной войны против Украины. Именно от решения Владимира Путина зависит, выйдут ли на свободу “крымские заложники”.

Поклонская Наталья Владимировна – так называемый прокурор Крыма. В мае 2014 года выступала обвинителем на суде об избрании меры пресечения для Олега Сенцова. Позже в комментариях журналистам называла Сенцова террористом и хвасталась тем, что лично его арестовала. Поклонская является членом преступной организации, созданной Владимиром Путиным и должна нести ответственность за все совершенные ею преступления. Прежде всего, за фальсификацию дела “крымской четверки”.

Бортников Александр Васильевич – глава Федеральной службы безопасности России, член преступной группировки, созданной Владимиром Путиным. Его подчиненные фабриковали дело «крымской четверки», захватывали и жестоко пытали его фигурантов – граждан Украины.

Корсаков Вячеслав Алексеевич и Коробенко Эдуард Васильевич – члены судебной коллегии Северо-Кавказского окружного военного суда, которая рассматривал дело Олега Сенцова и Александра Кольченко и выносила по ним неправосудное решение. Члены преступной группировки Путина В. В.

Михайлюк Сергей Аркадьевич – председатель судебной коллегии Северо-Кавказского окружного военного суда. Признал Олега Сенцова и Александра Кольченко виновными по сфальсифицированному делу. Приговорил их к 20 и 10 годам лишения свободы. Член преступной группировки Путина В.В.

Гринь Виктор Яковлевич – заместитель Генерального прокурора России, член преступной группировки Путина В.В. Утвердил обвинительный акт по делу против Олегу Сенцова и Александра Кольченко – документ, построенный на фальсификациях и показаниях, выбитых под давлением и пытками.

Бурдин Артем Алексеевич – старший следователь следственного управления ФСБ по особо важным делам. Член преступной группировки Путина В.В., находится под непосредственным руководством Бортникова А.В. Один из основных авторов дела Сенцова-Кольченко в том числе и дела крымской четверки целом. Осуществлял фабрикацию доказательств и путем давления заставлял захваченных лиц давать показания. Именно он был руководителем следствия и подписывал обвинительное заключение.

Ткаченко Олег Владимирович – прокурор Прокуратуры Ростовской области. Член преступной группировки Путина В.В., находится под непосредственным руководством Гриня В.Я. Выступал главным государственным обвинителем на процессе Сенцова и Кольченко. Заявлял, что информация о пытках фигурантов дела является безосновательной. Настаивал на виновности Олега и Александра. Требовал у суда наказание в виде, соответственно, 23 и 12 лет колонии строгого режима.

Просим суд учесть тот факт, что именно по вине указанных лиц против фигурантов дела “крымской четверки” было также совершено нарушение 2, 3, 5, 6, 7, 9, 13, 14 статей Европейской конвенции по правам человека, а также норм международного гуманитарного права, то есть совершено военное преступление.

Обстоятельств, которые бы смягчали наказание для обвиняемых, – не установлено.

Просим доставить обвиняемых лиц в Гаагу».

Акция была организована Комитетом солидарности (группой поддержки «крымских заложников») http://solidarityua.info/ и Евромайданом SOS в рамках кампании LetMyPeopleGo http://letmypeoplego.org.ua/

DSC_0123

DSC_0121

DSC_0043

DSC_0063

 

25 Июл

«Когда тебе кувалдой дали по голове»

Осужденный по делу «крымских террористов» и вернувшийся на родину в рамках обмена заключенными украинец Геннадий Афанасьев рассказывает о двух годах, проведенных им в России — от задержания оперативниками ФСБ в Симферополе до штрафного изолятора в Коми. 

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Задержание

Меня задержали, как опасных людей задерживают, так же, я уверен, как большинство политзаключенных — надевают мешок на голову, чтобы ты не мог своих палачей увидеть, забрасывают или в багажник, или на пол и садятся на тебя сверху. Ну или на сиденье в машину кладут и садятся сверху. Меня положили сначала на сиденье, сверху сели, потом посадили посередине уже, когда мы отъехали. Ты не видишь, что вокруг тебя происходит, не понимаешь, и тебе в это время наносят удары в живот. Из-за этого начинаешь задыхаться. Потом пытаешься как-то напрячь живот, чтобы терпеть удары, а тебе задают вопросы, и в момент, когда ты пытаешься сказать: «Ребят, вы ошиблись» — тебя опять в этот момент бьют. Бьют по голове, но более чувствительно, когда удары идут именно по животу.

Угрозы. Первоначальная задача — запугать. Запугать максимально, подавить, сломать. Постоянно говорят, что твоей жизни пришел конец: если мы тебя взяли, то мы дело доведем до конца, мы не ошибаемся, давай говори, делай, что нам надо.

В Крыму, допустим, часто пропадали люди. Вот они говорят: везем тебя в лес, будешь яму копать. Ну, вполне реально звучит. Все в зависимости от региона, наверное, происходит — там обещали так.

Следствие

Когда человека задерживают, проводят первоначальные следственные действия. Привезли домой. Обыск должен же при понятых проходить, при людях, а меня просто… Я не собирался открывать дверь, без матери тем более. Завели меня в маске, кинули на пол, моими ключами открыли дверь от квартиры. Понятые были, не были — я знать не знаю. Они вынесли кучу фототехники, моей личной техники, вынесли компьютеры. Ну, что-то вписали, что-то не вписали. Что им показалось, что может пригодиться по уголовному делу, то они и брали. Если из практики брать, о которой я слышал от других арестантов — обворовывают людей постоянно. Выносят все, вплоть до коробок с детской одеждой.

Вот я как-то говорил адвокату, что у меня украли фототехнику, а он: чего ты удивляешься? Тут недавно фээсбэшники инкассатора везли, и он пропал случайно, точнее — все деньги у него пропали. Ты ничего не можешь доказать. Ты говоришь: «Украли», а они говорят: «Этого у тебя не было».

После того, как проведут первые следственные действия, обыск квартиры, везут в следственный отдел. Опять же, там подавление. В ФСБ запрещено смотреть по сторонам, чтобы ты никого не запомнил. Лицом в пол. Тебя окружают очень много следователей, они ведут перекрестный допрос, куча-куча всяких вопросов, начинаются потихонечку угрозы. Ты говоришь «нет» — тебе, естественно, никто не верит. Твои объяснения, они даже не записываются, потому что если они тебя берут, то берут по каким-то конкретным основаниям — ну, ФСБ же не может ошибаться.

Сидишь в кабинете, и поначалу с тобой нормально разговаривают. Потом, когда ты отказываешься с ними сотрудничать, меня лично подняли на второй этаж крымского ФСБ — а может, это был и третий этаж, ну, в общем, поднимали по ступенькам. У меня был капюшон на голове, уже не мешок при подъеме, но лицом я прям в колени смотрел, согнутый. С наручниками, естественно, все время. Завели в помещение. Зашли люди, которые конкретно меня задерживали, и они начали избиение в присутствии следователя или помощника следователя. Мне задавали вопрос: «Кто такой Олег? Кто такой Олег? Кто такой Олег?» и били, били меня. Не знаю, говорю, кто такой Олег, за кого вы вообще говорите? И битье продолжается. Побои добавляют страх.

ИВС

После всех этих избиений тебя привозят в ИВС — это изолятор временного содержания. В изоляторе люди находятся до трех дней, но в моем случае держали десять дней, чтобы я не мог выйти на связь, не мог никому сообщить, по крайней мере, как меня избивали. В ИВС тоже предусмотрен поход в баню, выдача первых гигиенических принадлежностей, спальных принадлежностей и всего остального. Но так как о тебе никто не знает, с тобой можно в этот период делать что угодно, где угодно. Что ты против них докажешь? Тем более, когда меня пытали током — к половым органам, к мошонке привязывалась сначала мокрая тряпочка, на тряпочку провод, катушку крутили, и был переменным током удар — то остался только небольшой след ожога. А когда били коробками, портфелями, боксерскими перчатками — от этого всего следов не остается. От удушения тоже никаких следов не остается. Поэтому доказать ты ничего никому не можешь. Они не дураки, чтобы попасться. Вся методика им известна.

Человек, попадающий в ИВС, редко когда сталкивается с контингентом, который сидит второй раз. В данный момент в России второходов и первоходов разделяют. А контингент, который находится по тюремной жизни, он обучает людей, которые только приехали, как себя стоит вести, как защищаться, что сделать, чтобы ты мог спасти свою жизнь и здоровье. Рядом со мной не было никого, а если был человек, то такой же запуганный.

Оглушенность

У меня статья предусматривала 25 лет лишения свободы. Чаще всего, если тебя берут, показания на тебя уже какие-то есть. Они мне говорили сразу: «На тебя уже дали показания». Я не верил, а они потом привели того человека, чтобы я убедился. И вот тогда идут размышления: ну, меня посадят уже точно, потому что он дал показания, у него досудебка, и суду этого будет достаточно. Я имею юридическое образование, представляю, что такое суд. Вот в этот момент приходят разные страшные мысли: повеситься, вскрыть вены. Стоит ли жить, не стоит жить. Жить вообще на самом деле не хочется ни в какую. Ну, страшно: это абсолютная неопределенность, сильнейшая ломка, одним словом, чувствуется оглушенность, когда тебе кувалдой дали по голове.

В тюремных кругах это называется оглушенность: когда ты не понимаешь абсолютно ничего, что с тобой происходит, потому что у тебя забрали все. Вот все, что было — у тебя больше ничего нет. Абсолютно ничего. И ты абсолютно не знаешь, что с тобой будет. В первые дни — да не дни, первый год — когда кто-то идет по продолу, по коридору и звякает ключами, ты подскакиваешь, какой бы ты сонный ни был, и думаешь: «За тобой?». Кормушка откроется. Что скажут, куда поведут. И когда тебе говорят: «Ты идешь к следователю», у тебя начинается мандраж, такой мандраж, и он не преодолевается, потому что вообще неизвестно, что там будет, что он тебе скажет, этот следователь. Тем более люди, которые прошли через пытки — они вообще не понимают все происходящее.

Симферополь

И вот тебя привозят в тюрьму. Что испытывают обыкновенные заключенные, которые попадают в большие камеры — большой страх. Ты вообще не знаешь, как зайти в камеру, как представиться. Надо ж как-то представляться. Что делать? Куда двигаться? К кому подойти? С кем поговорить? Ты абсолютно не знаешь, что делать. Ты попадаешь в сборное отделение, где сидят такие же, как ты. Когда тебя из ИВС перевозят в следственный изолятор — это самый такой момент для подавления: людям не дают ни помыться, ни постричься, никакой медицинской помощи.

К примеру, в мое пребывание в Следственном изоляторе города Симферополя №1, когда мне было очень плохо, потому что у меня разрывалось сердце после ударов током, и я действительно терял сознание, врач принес мне таблетку парацетамола, поломал напополам, и сказал так: «Вот это вот от поноса, вот это вот — от сердца. Выбирай сам, какую есть, должно помочь». И половинку дал.

Меня завели в камеру, она была двойная на спецблоке. Спецблок у нас в Симферополе — он такой грязный, пошарпаный. Вот меня завели в большую двухместную комнату. Весь потолок, все было в зеленой плесени. Зеленая плесень в тюрьме — это туберкулез. Это однозначно. В камере не было абсолютно никаких условий. Туалет из самодельной шторки был сделан, из мешка разрезанного или сумки. Помыться нет возможности — меня лично запугивал сокамерник, что если сейчас поведут мыться в баню, то там будут насиловать, поэтому вот тебе бутылка, набирай в кране воду и обливайся над туалетом водой. И ты не знаешь, верить ему или не верить. Рисковать не хочется.

Всякая камера в тараканах, абсолютно вся. Они полчищами бегают по симферопольскому СИЗО, толпами. Просто толпами. У нас был бетон и сталь в камере, поэтому не было клопов, но если что-то есть деревянное, полы или тумбочки, или внутри кровати какие-то деревянные планки — это стопроцентно клопы. Клопы ползают в постели, клопы ползают на потолке, падают. Размножаются дико быстро. Вывести их, как и тараканов, невозможно практически в тюрьме.

Что стоит сказать про СИЗО Симферополя первое — там не выдаются постельные принадлежности. Я когда заехал в камеру, мне дали матрас и наволочку того человека, которого только вывели. Они нестираные, я спал на всем грязном. В больших камерах я не бывал, меня переводили в такие же двухместные, я там пробыл всего три-четыре дня, но все, что я видел — вот эта вот непомерная грязь.

Еда преужаснейшая, от всей этой еды крутит живот с непривычки, но ты ешь… Или не ешь — это по-разному: я, к примеру, не ел. Ну как просто обычному человеку это представить? Открывается кормушка, там стоит этот баландер в грязной одежде, на нем строительные перчатки, концы пальцев порваны, торчат — и он тебе накладывает в тарелку непонятно какую еду с непонятно какой ложки. И ты еще думаешь: «Кто тут спал, что он тут делал? Я же нормальный, я же не зек». Пока ты не ощущаешь себя никаким зеком.

Лефортово

Меня перевезли в СИЗО «Лефортово» на самолете. Ты сидишь в самом конце самолета, у окошка. Рядом с тобой сидят два ФСБшника, один — перед тобой. Ты прикован, в наручниках руки у тебя, и еще одни наручники у тебя [пристегнуты] к соседнему человеку. Ну, пить, есть, естественно не дают. Вот такой перелет, потом закидывают тебя в автозак.

В Лефортово меня перевезли. Одевают в робу, очень часто большего размера, и ты в этой робе ходишь примерно в течение месяца-двух, она с тебя спадает, она порванная. Ты идешь каждую неделю мыться, но чистую одежду тебе не выдают, ты ходишь в грязном. Камеры двойные, в них есть камеры видеонаблюдения. На продоле — это коридор, где ходят конвоиры, которые заглядывают в глазки — на продоле есть ковры, и ты абсолютно не слышишь их, когда они к тебе заглядывают. В камере примерно три на четыре метра две кровати железных, маленькое окошко, нет никаких перегородок для туалета. Это все твое пространство. На прогулках, когда тебя выводят, никто не разговаривает, межкамерной связи абсолютно никакой нету, абсолютная тишина. Мои год и четыре [месяца] абсолютной тишины. Кроме своего соседа ты никого не видишь.

Я предполагаю, что люди, которые со мной сидели, сотрудничают с ФСБ. Они задают тебе вопросы. Они говорят: «За тебя не впишется никто. Надо беречь только свою жизнь, интересоваться только за свои интересы, надо сотрудничать с ФСБ, пойди, с ними поговори». Таки вещи постоянно предлагали.

Люди, которые заезжают во все следственные изоляторы, кроме СИЗО-4 города Ростова-на-Дону и «Лефортово», СИЗО-2, город Москва — они понимают, что делать. Им советуют [более опытные арестанты]. Люди, которые сидят в этих двух изоляторах — есть еще, по-моему, во Владикавказе такой изолятор — они не знают о преступной жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги». Это канаты, которые спускаются, связываются между разными этажами; можно через канализацию связываться. Люди могут передавать друг другу сообщения в малявах, в которых вершится судьба. Дорога — это считается у арестантов святым. А в Лефортово они год сидят в бетонной коробке, словно они в тюрьму не попадали. Они не знают ничего про тюремную жизнь. И это тоже создает определенную угрозу.

Еще в Лефортово занимаются тем, что очень часто переводят из камеры в камеру. Ты неделю посидел, только привык к человеку, к обстановке — тебе говорят: «Собирай все свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Когда ты угоден им, они тебе выдают в Лефортово телевизор, холодильник. Как только ты что-то делаешь не так, они тебя переводят в другую камеру, ты все это с собой тащишь, а в другой камере тоже оказывается телевизор — и именно твой забирают. Через пару дней тебя от этого человека переводят опять в другую камеру к человеку, у которого нет телевизора, холодильника, кипятильника, чайника. Ты пишешь: «Дайте», а они говорят: «Все, уже нет в наличии».

И все, и сидишь в полнейшей изоляции, есть только радио «Милицейская волна» с утра до вечера, где восхваляют сотрудников милиции России и [крутят] какие-то вообще глупейшие песни 1980-х годов. Вот так день за днем, день за днем. Раз в десять дней есть только две книжки. Это все развлечения. Две книжки на десять дней — это все, что у тебя есть.

Этап

До Самары мы ехали четверо суток без постели, в одежде, вообще без всего. Даже зубы почистить возможности не дают. Была температура 40 градусов, воды не было ни в питьевом бачке, ни в туалете. 40 градусов. Мы останавливались по пути следования, подъезжала пожарная машина, обливала «столыпин» водой, он покрывался паром. 15 минут можно дышать, потом ты задыхаешься. Это стальная коробка. Если он загорается, он сгорает в два счета. У них в инструкциях не предусмотрено, чтобы открывать решетки для заключенных. Притом там все курят, а кто-то палит одежду собственную, чтобы что-то подогреть, выпить кипятка зимой.

Зимой вообще страшно. Я ехал однажды зимой. Ложишься на эту железную холодную полку весь укутанный, и все равно этот холод пробегает до твоих почек, и тебе хочется в туалет. У тебя так сильно болят почки! Там раз в пять часов по очереди выводят всех — и вот я первый раз пять часов продержался и выходил согнутый пополам. До туалета дошел, неизвестно, сколько я там провел — а только зашел обратно, и мне опять хочется. А меня уже не выводят. И я пять часов опять сижу. Ни у кого не было бутылки. Могу cходить только на продол, но если сходить на продол, всем остальным придется этим дышать. Часто люди и по-большому ходят в эти пакетики. Это очень тяжело, переезды. За два месяца переездов я потерял килограмм десять. А в целом я с 85 кг до 64 кг потерял вес за все это время.

До Самары нас этапировали с человеком, у которого был туберкулез. Мы узнали об этом уже в Самаре. Мы приехали, и там человеку при нас врач говорит: «Так ты же болеешь, как ты сними ехал? Ты должен отдельно».

Коми

И вот люди попадают на зону. Я попал в карантин. С карантина я попал в СУС — строгие условия содержания. СУС дается на девять месяцев. Это та же тюрьма, камера, только чуть побольше, то есть 350 квадратных метров, из которых 200 были закрыты. И нас там 100 человек. Раз в день нас выводят на прогулку, мы видим небо в клеточку. Нас заводят. На зоне очень много поблажек положено — передач, много длительных свиданий разрешено. А нам запрещено звонить, нам можно иметь одно только длительное свидание в год — раз в год три дня — и раз в полгода короткое свидание, четыре часа. Что такое четыре часа? Ты только спросишь, как дела, как там кот дома. Все, четыре часа закончились, притом из них твои близкие будут два часа реветь, это точно. Потом ты будешь ходить расстроенный очень долго, это тяжело. И передача раз в полгода — 20 кг. Три дня — этой передачи нету. Все.

Если у тебя есть деньги на ларек, ты можешь сходить в ларек. Я один раз сходил. Я очень был счастлив, я поел каких-то там консервов. Но тоже, две тысячи рублей или пять тысяч рублей ты можешь потратить [на ларек] в месяц. Ну, купил ты там этих специй, в основном, майонеза, чтобы приготовить баланду, как-то разбавить, сделать съедобной. Все делится на семейки — четыре человека или три, которые держатся вместе, друг другу помогают, едят вместе за одним столом и делят все, что у них есть. Так проще выжить. Так все делятся. И вот ты купил, а из твоей семейки кто-то какой-то [ерундой] занимается — денег нету, и вы все это съели за три-четыре дня. И ты опять ждешь месяц этого ларька.

Есть штрафной изолятор, кича. В штрафной изолятор можно попадать с любых мест, где бы ты ни находился. Сюда запрещено с собой что-либо брать: тебя переодевают в специальную робу — штаны, майка и куртка. Все. Больше у тебя ничего нету. Ничего. Кровати прикованы к стене. Спать можно только во время отбоя. И постельные принадлежности выдаются только на время сна — потом они сдаются. Ты должен целый день быть на ногах. Там очень холодно. Я был на Севере, двух-трехсантиметровая прослойка льда на стене в камере. Там можно проводить до 15 суток. На один день тебя могут выпустить и закрыть опять.

Есть БУР еще, это барак усиленного режима. Это тоже наказание — ты сидишь, как на киче один в один, только тебе разрешено иметь какие-то предметы, например, зубную пасту в камере держать, мыло, книги, газеты и ходить в ларек. Но только тебе можно хранить при себе не больше двух килограмм. БУР это тяжело. Там дается до полугода сидеть в таких условиях. А это бетон, это холод. Бетон высасывает из тебя здоровье. Это чувствуется. Причем на БУРе, по-моему, запрещены еще кипятильники — кипяток ты не приготовишь себе, его только выдают.

Дальше идет ЕПКТ (единое помещение камерного типа — МЗ). Это наказание уже примерно на год дается всегда. Здание ЕПКТ стоит отдельно, мое было на женской колонии. Тебе запрещены свидания вообще. Ну, на киче, на ШИЗО тоже все это запрещено, только там быстрее выйдешь. На ПКТ свидание — одно с разрешения администрации в полгода, краткосрочное, длительных нет. Одна передачка в год. Я там посидел 15 суток — вышел, потом еще 15 суток посидел, и так далее. Паршиво, тяжело; ЕПКТ — это практически крайняя степень. Я думал, что в таких условиях буду сидеть пять лет. Они могут держать бесконечно, и ты будешь в одиночке сидеть до конца срока. Условия почти как у пожизненников. Но привыкаешь.

Ростов

Я отказался от показаний своих, и меня сразу же перевезли в СИЗО-1 к второходам в камеру. В камере на восемь человек нас было 20. Все в куполах, все растатуированные. И сделано это было для того, чтобы они с меня спросили по всей строгости — за то, что я заключал сделку, за то, что я давал показания. Но в данном случае все-таки, спасибо заключенным, выслушав меня — а врать нельзя в тюрьме, надо говорить только правду — выслушав мою правду, они мне сказали: ты порядочный человек, к тебе никаких претензий нету. Может быть, чуть-чуть попозже все бы изменилось, но я пробыл с ними три дня всего.

Как они жили? Жили как жили. 20 человек. Мое время, к примеру, было спать с 11-ти вечера до трех ночи. Я просыпался, на мое место ложился другой человек. Три человека на одно спальное место. По кругу. Ничего постирать из белья невозможно. Все спят на одних и тех же простынях. Никаких там нет ни станков, ни мыл, ни зубных паст, ни щеток. Это все не выдается, а приобрести это негде, потому что денег нету у тебя. Деньги, если ты переезжаешь куда-то, должны в течение трех дней переводиться, а переводятся минимум два-три месяца.

И вот так мы в этой абсолютной антисанитарии жили. Бегали там рыжие маленькие тараканы и здоровые, пятисантиметровые, их называют крытниками. Они едят маленьких рыжих тараканов, за что их заключенные уважают и не убивают, потому что его ни убить, ни догнать невозможно — он с таким панцирем, с большими крыльями. По вентиляции, где должна быть вытяжка, бегают здоровенные крысы. Очень душно, очень жарко, не помогает абсолютно ничего. Температура за 40, сидеть негде, потому что восемь койко-мест — естественно, на них лежат ребята, столик полностью занят. Притом все курят, в камере разделения нет никакого: это абсолютный чад. Окна постоянно открыты. Я заболел ангиной в СИЗО-1, потому что продувает ужасно — ты потеешь, и сразу сквозняк из окна. Слава богу, клопов в том месте не было, но встречал я клопов в Воронеже. Клопы — это ужасная вещь.

Болезнь

Изначально я заболел ангиной в СИЗО №1 (в Ростове-на-Дону — МЗ). Меня там закалывали антибиотиками, я уже больной переезжал — приехал с проблемами в Коми с желудком. Два месяца подряд я ел исключительно сухие пайки, потому что в следственных изоляторах, в которые я заезжал, кормили отвратительно, просто отвратительно. А эти сухие пайки, которые заваривают, они не предназначены для пищи, они технически опасны. Галета, если кинешь в воду, она разбухает до размера кирпича. Представляете, пачку такую съели, что у вас в желудке? И вот за два месяца на этой гадости по этапу едем, а кто-то по три, по полгода катается.

Потом, как вам сказать, когда ты боишься свет выключить ночью, как-то заглушить фонарь — то есть не выключить, а надеть какой-то колпак, пока не увидели правоохранительные службы, чтобы поспать… И вот я 767 дней спал при включенном свете. До сих пор не осознал это счастье, спать. И мы боялись выключить свет, потому что тараканов там орды. А что на кухне происходит? Вопрос: что там происходит на кухне? Они ж там по-любому везде. Готовят же зэки, «обиженные», «козлы», которых загнали [на кухню] из-за их непорядочного поведения. И они мстят, они ненавидят всех остальных заключенных — мне приходилось есть суп со свиной шерстью. Ну, вы просто представьте: щетина плавает у вас в тарелке.

Я приехал [в колонию] уже с проблемами с желудком — это в основном понос, понос, понос. Я в Ярославле в катерининской тюрьме (имеется в виду СИЗО «Коровники», старая пересыльная тюрьма, заложенная еще при Екатерине II — МЗ) — там люди выбили, чтобы им нормальную еду приносили — первый раз покушал что-то нормальное. Но у меня от этой нормальной пищи желудок просто отвык. Там было четыре дня, я два из них провел в туалете — не мог. И это же продолжалось в ИК-25.

Ну, меня ж сразу перевели в кичу и барак усиленного режима. Был свиной грипп на бараке. Люди здоровые просто теряли сознание, падали и их уносили на носилках. Все время на ногах, температура под 40. Врачи к нам приходили, предлагали исключительно аскорбинку — хотите, мы вам можем дать? А у людей температура, рвота, понос. Спальные секции, опять же, закрыты. Мы договорились, чтобы их открыли для больных, которые стоять не могут. Их клали, и секции тут же закрывали. А у них — понос, рвота. И никого нету. Никто не может открыть. Ну что за бред?

В итоге сели всей толпой на голодовку больные всем бараком. Сели восемь человек, я в том числе, а все остальные поддержали. И только тогда нам принесли какие-то фиолетовые лампы, которые убивают микробов в округе. Пришел терапевт, начал оказывать лечение, у нас взяли кровь. Но в итоге кровь погибла (взятые на анализы образцы испортились — МЗ), поэтому они нам сказали, что мы ничем не болели. Вот и все, никакого лечения. То есть эпидемия, надо было лагерь закрывать, а они — кто выживет, тот выживет, фиг с вами. Посмотрим, что с вами будет.

УДО

УДО в тюрьме не дают. Это сказка только для тех, кого сажают — что тебе дадут УДО. И в нее могут верить только в «Лефортово», где я сидел, в таком изоляторе, где не видели других заключенных. А другие-то заключенные бывали в тюрьмах, и они знают, что УДО дадут только тому, кто будет весь срок выполнять все требования [администрации]. Сдай мне, где прячет телефоны тот человек. Или дай показания, что ты видел, как у Афанасьева лезвие было. Или дай показания, что слышал, как он по телефону разговаривал, Афанасьев. И так каждому.

А стоит ли это УДО? А стоит ли жизнь Олега на мою менять? Меня привезли на лагерь, я уже как порядочный человек начал рассуждать. Моя жизнь стоит двух? Не стоит.

Историю смешную расскажу. Был человек в Мордовии, возил навоз из биотуалетов, мужик на тракторе. Возил, возил, возил, возил, десять лет возил говно. Подходит время к УДО, приходит к начальнику, говорит: «Начальник, я работал десять лет, ни одного нарушения. Дай мне УДО». А начальник ему говорит: «А говно кто возить будет? Все, работай дальше».

Почта

Я подсел на газеты. Просто потому что тебе что-то приносят в камеру. И когда тебе приносят письма, ты их открываешь… А когда особенно их приносят по пять штук. Может, здесь это как-то и смешно звучит, но там это очень, очень важно. Написать письмо, просто письмо — очень важно. За полгода всех бросают жены, девушки, от всех уходят, всем изменяют. 90% всех оставляют женщины. Я вообще разочаровался в этом плане, потому что это очень печально. Полгода и ты уже…. Женщина: мне нужна любовь, мне нужно для здоровья. Это буквально то, что отвечают людям. Ну что еще ожидать арестанту? Ты сидишь, у тебя ничего нету. Единственное, что может тебя порадовать — это письмо.

И очень важно передачи делать. В следственный изолятор, пока люди не осуждены еще, важно передать одежду, часы, все, что пригодится в лагере — витамины, чтобы сохранялось здоровье, и сигареты, чтобы если даже человек не курит, он мог отдать на общее, поделиться. Если ты выделяешь на общее ежемесячно, это все записывается, и всегда будет преступный мир знать, что ты не в стороне. Общее, если кратко сказать, это Арестантский Уклад Един — арестантско-уркаганское единое, то есть взаимопонимание, взаимопомощь, взаимоуважение. Это три вещи, на которых строится преступный мир.

ОНК

Писем, журналистов, ничего абсолютно не было до момента моего признания. Ничего абсолютно. Как произошло в СИЗО-1 — я шел на свидание к адвокату. Адвокат смотрит, а у меня на ноге здоровенная гематома. Он говорит: «А что это? — А это меня побили фээсбэшники. — А чего ты молчишь? Об этом надо говорить». Но я знать-то не знал, как себя вести. Я настолько привык уже к страху, что я просто молчал.

Сразу пришли ОНК, зафиксировали гематому, зашли ко мне в камеру. Говорят, что, как у вас дела? Они пришли, когда я был уже на спецкорпусе, там много было людей, и я им говорю: посмотрите на матрас соседа. Я на нижней полке, а он на верхней был. Он полностью снизу разорванный, и вот эта грязь, труха сыпется с матраса. Нельзя ли ему бы выдать матрас нормальный? Я не прошу там перины, просто чтобы не сыпалось. Они говорят: «Хорошо, сделаем, а как твой матрас?». Я говорю: «Я привык, мне все равно». Ну, они потрогали, присели, а он — как простынь. И заодно за [мой] матрас попросили. Просто надо знать, что тебе положено.

Надо изучать законодательство. Для этого надо заключенным присылать книги по УИК, с комментариями обязательно. Уголовный кодекс, Уголовно-процессуальный кодекс. Вообще, книги, подписка на газету, это очень важно, потому что надо еще образовываться. Писать письма заключенным: что ему можно, что ему нельзя.

Если это не бывший судья к тебе пришел, если ОНК нормальная — она тебе поможет. Я постоянно ждал Мезака (члена ОНК Коми провозащитника Эрнеста Мезака — МЗ), потому что ко мне весь барак обращался: попроси, пусть Мезак вызовет меня, у меня такие-то проблемы, попроси, чтобы вызвал меня. Я выходил к Мезаку, передавал список — этот болеет СПИДом, ему не дают диету. У этого гепатит В, он пытается подать в суд за то, что его заразили в тюрьме, не оказывают лечения, у него на другую стадию переходит.

Очень рад был, когда Зоя Светова (член ОНК Москвы — МЗ) приходила. Я помню ощущение: я уже знаю, что Зоя Светова придет на следующей неделе, и я могу спокойно собрать все нарушения, чтобы ей рассказать. Я вам приведу пример.

«30.04.16 — этапировали в СИЗО-1, город Сыктывкар, целый день держат в камере номер два, без окна, обеда, ужина, кипятка, прогулки, а также без вызова врача. Финансовую справку не выдали. Не выдали матрас и постельное белье. Оставили ночевать в подвале. 01.04.16 — прогулки не было, постель не выдали. От матраса отказался, так как не было постели, а он грязный. Гуманитарной помощи не было. Спал на холодном полу, заболел. 02.04.2016. Этап. Не оказана медицинская помощь на жалобы врачом. Врач был без перчаток, противоположного пола. Перед камерой и пятью сотрудниками требовала снять трусы, давала, улыбаясь, команды. В бане и камере угрожали: “Мы тебя проучим, ну, ты понял, что с тобой будет. Еще не получал, наверное, и не таких ломали”. В коридоре корпуса 4 первого этажа сотрудник сильно толкнул дважды в спину и в плечо, я воткнулся в стену. Холодно в камере. Просил теплую одежду, не выдали. Я заболел. В камере отсутствует…». И так далее. Это просто я прочитал, что я записывал в тюремной камере.

Это три дня. Три моих дня.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Медиа Зона 15 июля 2016
23 Июн

ИНТЕРВЬЮ: Прошлая жизнь осталась в Крыму – Афанасьев

Вернувшийся в Украину “узник Кремля” Геннадий Афанасьев – о процессе над Сенцовым и Кольченко, Крыме и своем будущем

CE89CA86-75D4-47D9-A474-CF5756122611_w640_r1_s_cx0_cy8_cw0

В последний день июня 2015 года на процессе по делу украинского режиссера Олега Сенцова и антифа-активиста Александра Кольченко выступил один из основных свидетелей обвинения Геннадий Афанасьев. Ранее он согласился на сделку со следствием, дал показания против Сенцова и Кольченко и был осужден на семь лет лишения свободы. Но в суде Афанасьев неожиданно для всех отказался от своих показаний, заявив, что подвергся пыткам во время следствия. Это был один из самых драматичных моментов судебного процесса по делу Сенцова и Кольченко.

Спустя почти год Геннадий Афанасьев вернулся в Украину. В интервью корреспонденту Радио Свобода бывший украинский политзаключенный рассказал о том самом драматичном дне, в “который он почувствовал себя свободным”, хотя сразу же отправился по этапу в колонию Республики Коми, а также о том, чем намерен заниматься после освобождения.

– Вы помните, как зашли в зал суда, где шел процесс над Олегом Сенцовым и Александром Кольченко? Что вы чувствовали тогда, вы готовились к своему заявлению о пытках, к отказу от показаний или это было спонтанное резкое решение?

– Это была долгая дорога внутренней борьбы к тому, чтобы сделать такое заявление. Очень много обдумываний последствий для себя. Это были мысли о том, что есть правда, а что ложь, что такое мужские поступки, а что нет, что есть героизм, что есть добро, и любовь к своей стране. И в какой-то момент я решил: не может моя жизнь, моя воля, дальнейшая судьба быть выше жизни двух людей, которые ни в чем не виновны. И пусть все идет как идет, но будет правдой. Я думал, когда лучше сделать этот шаг. У меня не было возможности обратиться к адвокату, хоть он и не был по назначению, но он работал на эти службы (обвинения. – РС), и ко мне не было приковано никакого внимания со стороны СМИ и общества. Я не знал, как лучше донести до людей. Я решил, что лучший момент для этого шага будет суд. Посчитал, что если это будет внезапно, то обвинители не будут готовы к такому шагу, может все развалиться, и ребят освободят.

Это было 30-е число. Меня долго готовили, приезжали оперативники из Москвы. Они давали телефоны, привозили сладости, что только не говорили: угрожали плохими условиями содержания, угрожали мне и родственникам. Но тут же говорили, что все будет хорошо.

Когда меня привезли первый раз, это был очень сильный стресс, потому что я готовился. Тогда я не контролировал свои нервы, свои чувства. Это были сильные переживания. Я готовился внутренне, что приеду и буду смотреть только в один угол, чтобы никто не мог задать мне лишних вопросов, чтобы разрушить обвинение. И конечно, это был страх перед будущим. Я тогда еще не переборол все это. В первый день приехал, я разговаривал с Чирнием (Алексей Чирний – еще один фигурант дела Сенцова, выступил свидетелем обвинения, осужден на семь лет лишения свободы. – РС) и сказал ему свою мысль. Но не напрямую, потому что он мог о ней рассказать другим, просто намекал. Он вышел, и случилось так, как случилось.

На следующий день меня уже увезли, и ко мне, когда никого не было, в камеру, где я находился перед судом, зашел оперативник и сказал, чтобы я подтвердил свои показания и взял 51-ю статью [Конституции России], чтобы меня никто не мог допросить и задать вопросы. Я им всем говорил “да-да”, чтобы они думали, что все хорошо. Но когда начался суд, сказал как есть, сказал правду. И, возвращаясь в следственный изолятор, уже почувствовал себя свободным. В тот же час я разрушил эти оковы, которые держали меня больше чем на протяжении года в страхе, боли, которые я пережил. Я это разрушил.

Привезли в следственный изолятор, был скован, сотрудники ФСБ немного побили меня. И это было потом зафиксировано. Благодарю, что очень оперативно тогда появились журналисты, адвокаты и правозащитники. Иначе, я не знаю, может быть, меня уже не было бы в живых. Они защитили. Они пришли, а у меня есть побои, они их увидели. Они сразу же стали выполнять свои обещания. Это был момент борьбы между злом и добром. Что выбрать: жить в неправде, или жить в правде, быть настоящим человеком, мужчиной, который борется за правду, за добро и может пересилить в себе страх и недостатки, и пытаться измениться до конца. Я сделал такой выбор. Но все равно, даже сейчас я расстраиваюсь из-за того, что не выдержал пыток, и мне очень стыдно перед ребятами. Может, если бы я знал, что у нас такое государство, что есть выход, что может все измениться, могло быть по-другому. Но случилось как случилось, и сейчас моя жизнь – ради ребят(оставшихся в заключении фигурантов дела Сенцова. – РС) и страны. Может быть, тот переломный момент направил мою жизнь ради добра, страны и ради жизни других людей. Не для себя.

– Вы же предполагали, какие последствия могут быть?

– Конечно, конечно.

– Вы были готовы к ним?

– В той ситуации меня уже никто бы не освободил. А ребята могли освободиться, и это было сделано лишь ради их освобождения. А свой срок я сам себе заработал. Это было для меня как самонаказание. Чтобы со мной ни делали дальше, это было собственное наказание для самого себя, ради свободы ребят. Чтобы исправить ошибки, которые допущены. Потому что я расценивал в себе как недостаток, что я не выдержал все эти пытки. Для меня это недостаток, и я на сегодняшний день и в продолжение большого времени пытаюсь что-то изменить.

– Что-то изменилось после вашего заявления в суде? К вам стали как-то иначе относиться, появилось внимание СМИ, правозащитников, вы это ощутили?

– Здесь сложно сказать, что что-то видимое изменилось. Появился адвокат (Александр Попков. – РС), и у меня возникло какое-то доверие к этому человеку, потому что я знал, что он будет защищать ребят. И что бы я ни делал в дальнейшем, это пойдет в защиту ребят. Это помогало, конечно. То, что приходила комиссия, это помогало, но они пришли и ушли, а ты остаешься один на один с этой системой. Но все равно они помогали. Уже немного позже, когда приходили письма уже в Республике Коми, ощутима была поддержка. Может, немного меньше было преследований, хотя мы же понимаем, что их ничего не останавливает. Я отправлялся с места на место, и становилось все хуже и хуже. Но люди, что они могли сделать? Они не могут противодействовать власти, они могут только дать какой-то совет, попросить, дать информацию, но не могут оказать давление на службы, которые занимаются охраной заключенных.

– Зачем вообще появилось дело Сенцова и Кольченко? Как вы в нем оказались?

– У меня есть догадки. Когда проходила оккупация Крыма, я не мог остаться в стороне. Как человек, который очень любит свою страну, который учился на книжках Данте Алигьери и который помнит его слова: “Наибольшее наказание получает тот человек, который стоял в стороне в тяжелое время”. Я смотрел на Майдан, видел кровь, что там пролилась, и в моей душе возник стыд, что я не был среди этих ребят, которые боролись за государство. Я до последнего не понимал, к чему это ведет. В какое-то время я поверил в народ, в будущее Украины. Я не мог остаться в стороне, и мне нужно было что-то делать.

Я подумал, что военные будут защищать государство, будут столкновения в Крыму. Я решил организовать волонтерскую медицинскую помощь. Нашел врачей, нашел транспортные средства, которые вывозили бы раненых, и организовал курсы, на которых люди учились у профессиональных врачей первой медицинской помощи, которую может оказать человек с базовыми знаниями. Открыл счет, куда люди из Украины переводили деньги, на которые мы покупали еду, одежду, и сами готовили и относили в военные части, уже блокированные российскими войсками. Мы пытались поддержать боевой дух простых молодых ребят, которые не знали, что делать. Было страшно. Возможно, из-за этой деятельности заинтересовались именно мной.

Я могу сказать за себя и за Олега. Этот человек сделал очень много для военных в Крыму и для их семей. Не знаю, чем занимались другие ребята. Может, арестовали именно деятелей и патриотов, которые не прятались, таким образом пытаясь найти для российского общества оправдание аннексии, показать злодеев, которые были угрозой для жизни мирного населения. Но для каждого понятно, что человек, который проживает в каком-то городе, никогда не будет причинять вред родному городу, убивать родных граждан и замышлять что-то против них. И как показало время, никаких бандеровцев, националистов или, как они говорят, фашистов не нашли. Поэтому это уголовное дело – это все, что они имели. Да и оно разрушилось и не было правдой.

– В Крыму вообще было сопротивление? Были какие-то реальные угрозы планам России по аннексии полуострова?

– Это такой двусмысленный вопрос об “угрозе для аннексии”. Для меня это звучит очень не правильно. “Угроза для аннексии!” Судить человека, который боролся за свою Родину, и осудить за то, что он против захвата его земли… Даже сейчас я не понимаю, какие могут быть обвинения. Вы наблюдаете за Россией и следите за новостями. Слава Богу, каждый украинец знает, что там происходит, и не смотрит эти новости. А если кто-то даже смотрит, он понимает: то, что происходит – это абсурд. Но там люди принимают на веру, и это помогает власти. Никого не удивило, что так происходит. Это нормально для России.

– Как люди, с которыми вы сталкивались в России, воспринимали, что вы осуждены как террорист?

– Это вызывало смех у каждого: и у правоохранителей, и у арестантов. Они так и говорили: “Ну какой ты террорист!” Арестанты говорили при мне правоохранителям: “Посмотрите, какой он террорист. Я и то больше террорист”. Вот такие были разговоры. Мне неоднократно говорили оперативники в исправительных колониях: “Мы видим, что это политическое дело. Но ты осужденный и будешь отбывать наказание из-за этого”.

– Ощущали ли вы, что становитесь “медийным” человеком, что теперь вы не один, а за вами стоят люди, которые следят за вашей судьбой?

– Я перестал бояться. Мне не нужна была поддержка, можно сказать, я ее не просил и не искал. Но я ее ощущал через письма, ОНК(общественная наблюдательная комиссия. – РС), через адвоката и консула, который под конец второго года прибыл и встретился со мной. Это помогало и вселяло надежду, что ребята будут свободны. Ко мне никто не относился как к медийной персоне. Почти никто и не знал в России, кто я, что я. Были люди, которые начинали интересоваться, они меня поддерживали. У меня осталось много знакомых ребят там, и они писали в посольство Украины, говорили, что хотят быть гражданами Украины, изучали украинский гимн. Даже когда я второй раз был в камере тюремного типа, был в одиночной камере, те, кто проходил мимо, кричали: “Слава Украине!” Это было очень приятно, потому что в России много людей, много национальностей, которых притесняют и русифицируют. И много людей, которые слышат, что я из Крыма и я за Украину. Они сразу понимали, кто я такой. Ни обстоятельства моего дела, ни имя Кольченко, ни Сенцова, ни что-то другое, а только эти слова: “Я из Крыма, я из Украины, я считаю Крым Украиной. Из-за этого я за решеткой”. И они меня хорошо понимали.

– Вы видели Алексея Чирния в Ростове?

– Да.

– Как вы встретились?

– Впервые мы встретились на сборах, где при моей помощи людей учили оказывать медицинскую помощь. Он туда пришел, изучал. Так мы познакомились и общались в дальнейшем со всеми, кто ходил туда. Когда я с ним разговаривал (в Ростове, перед выступлением в суде по делу Олега Сенцова. – РС) и рассказывал свое мнение, я не мог сказать ему напрямую, потому что неизвестно, как он поведет себя. Но его слова были такими, что… Он как-то враждебно относился ко мне и к ребятам. Как будто мы ему что-то сделали. Но он говорил, что хочет вернуться в Украину и отбывать наказание в Украине. Хотя этот человек присутствовал, когда меня пытали, и давал прямо при мне показания против меня, и это было ужасное давление.

Все равно, он гражданин Украины, и тоже нуждается в защите. Он такая жертва психологического напряжения, может быть, что-то случилось в его голове. Но он украинец, как бы то ни было, я его простил и ничего не думаю о нем. Я буду бороться, и буду говорить всегда, чтобы этот человек все равно вернулся, чтобы он ни сделал. Украинец есть украинец. Мы не должны выбирать, плохой он или хороший. Мы должны бороться за каждого. И из каждого плохого делать хорошего. Не нужно ставить крест ни на ком. Мы люди, в нас есть Бог, есть вера, мы должны любить и прощать. Поэтому я надеюсь, что народ Украины, который получил от него плохое, понял, что это гражданин Украины, что мы все едины. Нам нельзя делиться на мусульман и православных, украинцев и русских, татар и так далее. Мы едины, граждане Украины. Это наша демократия, наше общество, наше единство и сознательность.

– Есть разница, как Украина борется за своих осужденных и Россия?

– Я очень много времени провел в России, и правда, меня интересовало, что происходит. Я не мог знать, что происходит в Украине, но какие-то политические события, которые происходят в России, я изучал сколько мог, чтобы сделать свой анализ. Это были газеты и радио, телевидение я практически никогда не имел возможности смотреть. Но это и хорошо. Из российских газет и радио я никогда не слышал, чтобы Россия вспоминала Александрова и Ерофеева. Они начали фигурировать только в материалах, журналистских репортажах о Надежде Савченко. Никогда больше не вспоминалось про каких-то военнослужащих (в Донбассе и в украинском плену. – РС). Потому что позиция Россия такая, что “наших граждан там нет”.

И они будут расшибать себе лоб, будут закрывать глаза на 200-х (тела погибших. – РС), которые идут в Дагестан, Сибирь, будут закрывать глаза на смерть и на жизни, чтобы отстаивать свои политические заявления. Потому что, как и в советское время, у них представление, что “российская баба еще нарожает”, а они могут использовать ресурс этой земли и население ради собственной жажды власти. Население очень сильно отравлено пропагандой, и оно обездолено, им нужны деньги. И много людей едет воевать за деньги. В исправительных колониях много тех, кто за пять тысяч долларов поехали туда (в Донбасс для участия в военных действиях на стороне самопровозглашенных республик. – РС). И когда они начали их тратить, попадали в какую-нибудь историю, и их сажали. И почти у каждого была связь с кем-то, кто находился на войне, на Донбассе.

– Какое у вас было представление и отношение к России до аннексии Крыма?

– С началом Майдана Россия стала лгать и говорить открыто много плохого про Украину, украинский народ и ситуацию в стране. До этого мы обычно смотрели в Крыму политические репортажи, российские новости, и они были адекватные – ничего нельзя было увидеть против нас. И у нас ничего нельзя было увидеть против России. Я всегда говорил, что мы выбрали Виктора Федоровича (Виктор Янукович, отстраненный от власти в феврале 2014 года президент Украины. – РС) только потому, что он сказал: “У нас будет российский язык”. И он был пророссийским президентом. И говорить, что мы против России, а выбираем пророссийского президента – это смешно.

В 2013 году я выиграл конкурс по фотографии и поехал в Москву. Мне дали возможность фотографировать профессиональных моделей. Это был март, был снег, очень холодно. Я не видел красоты Москвы. Мое впечатление от Москвы появилось уже во время конвоя, когда меня перевозили к самолету. Я посмотрел на Москву и сказал: “Это очень красивый город, но такой несвободный”. Жаль, очень жаль.

Я не знал до этого про Республику Коми, не знал про Мордовию, не знал географию России, не интересовался политической обстановкой там, стремлениями россиян. Я общался с гражданами России как с обычными людьми, я даже не делил их на украинцев и россиян, относился как к братскому народу. Теперь они сами все испортили.

– Одно из ваших первых заявлений после возвращения касалось планов принять участие в возвращении других политзаключенных украинцев. Как вы собираетесь это делать?

– Я, наверное, в первый раз с вами хочу сказать свои стремления. Для меня все, что произошло, неожиданно. Я не надеялся на обмен. У меня жизнь прошлая осталась в Крыму. И возвращения к моей прошлой жизни уже нет. Когда произошла та борьба во мне внутри, она, можно сказать, изменила склад моего ума, желания и само сердце. Я почувствовал себя гражданином государства, я понял, что такое батькивщина. Находясь уже дома, меня спросили по телефону: “Ты где?” И все понимают, что это вопрос о квартире – а это Украина, здесь я дома. Находился в больнице, смотрел телевизор, изучал какие-то события, думал, что делать, и решил, что я имею большой опыт в помощи арестантам, я видел всю систему, будучи внутри, как осужденный. Я имею юридическое образование и помогал арестантам отстаивать их права, составлял им акты, жалобы, пытаясь их защитить. Я знаю, что хотят люди, которые арестованы, и люди, которые их контролируют.

Я хочу включиться в борьбу за освобождение 29 политзаключенных и каждого пленного на Донбассе. Потому что я увидел, что там происходит. И это ужас, это грустно. А что я слышу от врачей, которые привозят раненых ребят, это нельзя передать словами. И когда я слышу, какие бойцы получили ранения и травмы, что они пережили, мне кажется, что я вообще никогда не страдал. Потому что такую боль почувствовал к этим ребятам. Конечно, нужно бороться за каждого пленного. В ближайшее время я хотел бы встретиться с правозащитными организациями, активистами и волонтерами, государственными структурами, среди тех, которые борются за граждан Украины, где бы они не находились, чтобы включиться в эту борьбу.

Как я сказал, я обладаю юридическим опытом, может, даже большим, чем у многих. И не каждый юрист, не каждый человек знает, как оно там и что человек ощущает. Чем я занимался в Крыму: мы собирали людей на митинги, пять-десять тысяч человек, которые кричали, боролись и делали все, что в их силах. Из-за этого я думаю, что я имею какие-то организаторские способности, возможности и, самое главное, я имею безмерную любовь к Украине и каждому гражданину Украины. Я не вижу своей жизни без помощи нашему обществу, без изменений. И скажу честно: я никогда не был таким счастливым, ощущая такое единение, которое было в Крыму, когда шла аннексия. Матери с колясками с детьми, все шли на митинги и были счастливыми. Люди не боялись ни солдат, ни казаков кубанских, ни местного ополчения, которое было уже с оружием. Мы никого не боялись. Но главное, в то время было много тысяч крымских татар, которые не побоялись. Их надо поблагодарить. Они давали большую поддержку.

Я помню, на протяжении многих километров мы делали полосу с флагами вдоль дороги. Там было много крымских татар, украинцев, русскоязычных украинцев, потому что это Крым, это такой регион. И кто-то, может, и говорил до этого, что “крымские татары имеют что-то против украинцев, они хотят что-то захватить и забрать”. Но я увидел и все увидели, что это ложь. Мы были так едины, наши культуры, наши нации боролись за свободу, и тяжелое время показало, что между украинцами и татарами, между православными и мусульманами нет никаких препятствий. Мы хотим жить вместе в единой Украине. Поэтому нам нужно помнить, что эти люди нас ждут. Это было волеизъявление народа в Крыму.

Мы собирались и протестовали без политиков, политических сил. Мы собрали десять тысяч украинцев, крымских татар, без политической силы и какой-то власти, которые были аморфными, и вышло много тысяч граждан, которые говорили, что “мы украинцы, и Крым – это Украина”. И никому не давали ни денег, ничего. Это была чистой воды самоорганизация населения. Они пришли, они сказали, и мы запомнили, и я надеюсь, что украинцы из других регионов услышат: Крым не поднимал руки и не говорил, что сдается. Он боролся, как мог. Обычные люди выходили и говорили, где народ хочет быть и с кем. Но против силы оккупантов, против целой армии мы ничего не могли сделать. Я шел с украинским флагом, вместе со знакомыми ребятами, это было настоящее счастье. И я не хочу потерять это, потому что Украина, общество, эти ощущения, пленили мое сердце больше, чем все на свете. И это так глубоко, что ничего не изменить.

Но я обычный человек, и до этого у меня было хобби, я фотографировал. К сожалению, сотрудники ФСБ украли у меня все оборудование. Со временем, когда у меня появится возможность, я хочу заниматься фотографией, но лишь для самовыражения, для искусства – для себя и тех людей, которым будет интересно. Но не для работы за деньги. Это, конечно, нельзя забывать, потому что фотография стала частью моей жизни. И нельзя то, что дал Бог, выкидывать и терять эту любовь.

– Вы ощущаете свою ответственность перед Украиной? Вас всего трое вернулось, но к вам приковано сейчас такое внимание.

– Прежде всего, я хотел бы сказать, что немного наоборот. Не я тот человек, который нужен людям Украины, это люди Украины нужны мне. Это я не могу без них жить. Они без меня, я уверен, справятся. Конечно, нас не так много, но у нас есть какой-то пережитый опыт. Мне сложно сказать, что мы как-то отличаемся, потому что я только что говорил: видел Донбасс, видел людей, которые прошли войну. После этого говорить что-то за себя, что я говорю что-то значимое, даже стыдно. Я был в тюрьме, были ужасы, кошмары. И я хочу донести до общества, что мы едины и каждый нужен друг другу. Не кто-то один кому-то, а каждый человек должен делать что-то для каждого. Только любовь брата к брату сможет поднять это государство к тому уровню, чтобы другие смотрели на нас и брали пример.

Конечно, нас мало, но это лишь пока. Мы сделаем так, чтобы нас было много. Чем больше нас будет тут, тем больше мы сможем сделать доброго для государства и каждого гражданина. Я надеюсь, что наша власть и наш народ будет продолжать ту борьбу, которую вели. Именно Петр Порошенко(действующий президент Украины. – РС), который постоянно ездит на встречи, разговаривает, Ирина Геращенко (первый заместитель председателя Верховной Рады. – РС), которая общается с очень тяжелыми людьми. Она отстояла Надежду, героя Украины, спасла ее из плена. Тот символ, который в России представили как наибольшего злодея в истории за два года. Это украинская власть, она сильная. Но ничего бы не было без поддержки народа. Только народ, акции, журналисты, выставки, которые делали для меня. Фотографии я видел, футболки, вам не передать, это так трогательно. Сердце сжимается, когда находишь письмо и видишь, и такое и такое пришло. Ты не понимаешь, как для меня, для обычного украинца, важно, что так происходит.

Какая бы ни была экономическая ситуация во время войны, государство делает так, чтобы возвращались его граждане. Я лично говорил Порошенко, который был в этой больничной палате. Я держал его за руку и говорил: “Когда такое было, чтобы президент приезжал и встречал обычного гражданина”. Это не передать словами. Я могу сказать только о том, что каждый наш человек может быть уверен, что наше государство его не оставит. Рано или поздно оно поборет экономические проблемы и проблемы власти, которые существуют. И когда это случится, мы будем хорошо жить – я в это верю. Не может быть иначе, потому что я дома. И это для меня главный пример. Я вернулся из российского плена, и это очень трогательно. Я не могу подобрать лучшего слова.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Радио Свобода 20 июня 2016
04 Июн

Вся надежда на экстрадицию. Приговор Сенцову и Кольченко оставили в силе

Верховный суд Российской Федерации отказался рассматривать кассационную жалобу на приговор Олегу Сенцову и Александру Кольченко. Тем самым разрушились надежды на то, что их дело отправят на повторное рассмотрение и суровое решение суда первой инстанции будет пересмотрено. По словам адвокатов крымчан, теперь остается надеяться на то, что Киев и Москва смогут договориться об экстрадиции Олега и Александра в Украину.

Олег Сенцов и Александр Кольченко

О том, что Верховный суд России отказал адвокатам Олега Сенцова и Александра Кольченко в рассмотрении кассации, стало известно 2 июня. Эту новость сообщила пресс-служба суда.

«Вынесено решение об отказе в передаче дела и кассационных жалоб адвокатов для рассмотрения в судебном заседании суда кассационной инстанции», – сообщили корреспонденту Крым.Реалии в пресс-службе.

Светлана Сидоркина

Адвокат Александра Кольченко Светлана Сидоркина сообщила, что об отказе рассматривать жалобу она узнала из прессы.

«Там такой порядок: документы поступают в Верховный суд. Судья Верховного суда пакет документов исследует и, если он считает нужным возобновить производство по делу истребовать документы, рассмотреть дело и уведомить стороны, тогда он уведомляет. В данном случае, документы были истребованы, но, видимо, суд посчитал, что нет оснований для передачи дела для рассмотрения судом кассационной инстанции», – пояснила она корреспонденту Крым.Реалии.

По ее словам, ранее адвокаты крымчан возлагали надежды на то, что Верховный суд все-таки рассмотрит их жалобу и изменит квалификацию преступления, которую им вменяют, – терроризм.

Как сообщалось, в августе 2015 года Северо-Кавказский окружной военный суд приговорил кинорежиссера Олега Сенцова и антифашиста Александра Кольченко к 20 и 10 годам лишения свободы соответственно. Крымчане были обвинены в участии в диверсионно-террористической группировке «Правого сектора». Сами крымские заключенные и их защитники считают обвинения абсурдными и политически мотивированными. Политзаключенными их признал и российский правозащитный центр «Мемориал».

«На наш взгляд, были существенные нарушения именно по определению квалификации тех действий, которые им вменяли. Поскольку состава не было тех преступлений, которые им вменяли. Но Верховный суд не внял этим аргументам», – сказала Светлана Сидоркина.

По примеру Надежды Савченко

В данный момент Олег Сенцов находится в исправительной колонии Якутии. Его сестра Наталья Кочнева в комментарии для Крым.Реалии сообщила, что он не жалуется на условия содержания и не подвергается прессингу со стороны администрации.

«Олег в Якутске, надеется на экстрадицию и скорый приезд в Киев, написал 4 сценария, сейчас ничего не пишет. Говорит, что там холодно, но терпимо, с сокамерниками ладит, получает письма. Его не прессуют, в отличие от других политзаключенных, ни разу не был в ШИЗО, – сообщила Наталья Кочнева.

Александр Кольченко отбывает срок в Копейске, расположенном в Челябинской области. Колония, в которую он попал, пользуется плохой репутацией: в 2012 году там произошел бунт заключенных. Их вынудило пойти на этот шаг то, что администрация требовала от них непомерные поборы и применяла насилие в случае отказа платить.

Член челябинской Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) Татьяна Щур сообщила, что после этого скандала ситуация изменилась и сейчас копейская колония находится под пристальным вниманием медиа и правозащитников.

По словам члена ОНК, она с коллегами регулярно посещает Александра и следит за тем, в каких условиях он содержится. Когда крымчанин попал в колонию, ему дважды объявляли взыскания и отправляли в штрафной изолятор. Правозащитница утверждает, что на самом деле оснований для штрафов тогда не было и администрация пыталась надавить на Александра. Но впоследствии подобные ситуации не повторялись.

Александр Кольченко

«У Александра вроде бы сложились нормальные отношения с соотрядниками. Мы ходили к нему с нашим психологом, он достаточно дружелюбно был расположен. Ответил на все вопросы. Психолог сделал вывод, что у него совершенно нормальное душевное состояние и оптимистичное», – рассказала Татьяна Щур.

Как сообщила она, Александр беспокоится о будущем и жалеет, что теряет время. Он старается больше читать, пользуясь тем, что в копейской колонии приличная, по российским меркам, библиотека.

В колонии Александру Кольченко предложили устроиться на работу, но он отказался. По словам Татьяны Щур, крымчанин решил, что, работая, он будет тратить время впустую, а зарплата там маленькая. Недавно Александра посетила его мама Лариса Кольченко. По ее словам, одной из самых обсуждаемых тем у них стало освобождение Надежды Савченко. Адвокаты крымчан надеются, что их подопечных можно будет вернуть на родину по тому же сценарию.  «Если Савченко можно, значит и всех остальных можно. Вопрос только, как договорятся», – отметила адвокат Светлана Сидоркина.

Больше шансов – у Афанасьева

Еще в марте Министерство юстиции Украины направило в российский минюст письмо с просьбой экстрадировать Олега Сенцова, Александра Кольченко и Геннадия Афанасьева. В ответ российское министерство заявило, что приняло письмо к рассмотрению и в данный момент изучает документы для возможной выдачи крымчан.

Изначально адвокаты надеялись, что их подзащитных обменяют на российских разведчиков Александра Александрова и Евгения Ерофеева. Но Украина их выдала в обмен на Надежду Савченко. За неделю до этого Геннадий Афанасьев был этапирован в московское СИЗО «Лефортово». Его доставили туда из исправительной колонии Сыктывкара, в которой он отбывал наказание.

Геннадий Афанасьев был приговорен к 7 годам лишения свободы еще в декабре 2014 года. Он пошел на сделку со следствием и сначала дал показания против Олега Сенцова и Александра Кольченко. Однако на суде Геннадий заявил, что оговорил своих товарищей под пытками. В итоге его отправили отбывать наказание в Республику Коми, где, по словам его адвоката Александра Попкова, он подвергся травле со стороны администрации колонии.

Похоже, что в данный момент именно Геннадий имеет лучшие шансы на освобождение. По крайней мере, украинские власти говорят о высокой вероятности возвращения его, а также еще одного украинского политзаключенного Юрия Солошенко. В то же время пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков несколько дней назад заявил, что не может подтвердить наличие договоренности об освобождении Геннадия Афанасьева.

Украинские правозащитники отмечают, что освобождение фигурантов «дела крымской четверки» зависит от дипломатических усилий Киева и политической воли российского президента. Участница общественной кампании LetMyPeopleGo Палина Бродик говорит, что испытывает сдержанный оптимизм по поводу активизации переговоров между Украиной и Россией по политзаключенным.

«Все дела, отслеживаемые в рамках кампании LetMyPeopleGo, однозначно являются политически мотивированными. Следовательно, главным условием для освобождения украинцев является политическая договоренность между сторонами. Формально это может быть оформлено как помилование с возможным обменом на новых, пока еще никому не известных, граждан Российской Федерации», – отметила активистка.

Тем временем в Украине и других странах не прекращается кампания солидарности с фигурантами дела Сенцова-Кольченко. Активисты киевского объединения «Комитет солидарности» объявили о проведении недели единых действий в их поддержку, которая проходит с 26 мая по 4 июля. Акции с требованием освободить крымских политзаключенных уже прошли в Киеве, Харькове, Москве, Лейпциге и готовятся в Кракове и Берлине.

Опубликовано Крым.Реалии 2 июня 2016