02 Сен

Бывший политзаключенный Геннадий Афанасьев рассказал о пребывании в Лефортово

Находясь в следственном изоляторе «Лефортово» в Москве, я пытался выработать для себя более или менее четкий план на день, чтобы не тратить свое время. Ставил по минимуму определенные задачи, которые я должен был успеть сделать. Записывал их на листочек и крепил его на самое видное место для себя.

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Если не считать бытовых дел вроде стирки и уборки, то в основном я читал. Я прочитал более 450 книг за время содержания в русском плену, что действительно дало мне хорошее образование. Почему так много? Раз в десять дней есть только две книги – вот и все развлечения. Две книги на десять дней ‒ это все, что у тебя есть. Начинал с фантастики, после переходил на классическую литературу, а в конце читал только образовательные книги. Например, «Курс социологии», «Курс экономической теории», «Курс банковского дела»… У меня было в планах учить несколько стихов в день. Для этого брал в библиотеке книги разных поэтов и тратил целые дни на переписывание их в тетради. Также изучал хотя бы одну страницу по иностранному языку. Занимался спортом около двух часов в день, в основном на прогулке. Но спорт в тюрьме ‒ это совсем отдельная тема, имеющая множество тонкостей.

Однако все это ‒ лишь спасение от дурных мыслей, которые преследовали постоянно. Спасение от невероятного давления, которое оказывалось непрерывно, а также некое условное разделение недель, что психологически ускоряло течение времени в неволе. Этот опыт Лефортово, наверное, пригодился бы при подготовке длительных космических экспедиций. Можно было бы прилично сэкономить на научных экспериментах. Вот с удовольствием дам советы тем первым марсианским колонистам. Смешно, но смех над трудностями ‒ тоже способ уйти от реалий в русском плену.

Жизнь в Лефортово была своего рода шоу «За стеклом». Охранники без устали наблюдали за всем происходящим в камере. Разница с телевидением в том, что зрители принимают непосредственное участие в жизни своих подопечных, направляют и даже помогают им. Камеры были двойные, как каменные мешки, и в каждой велось видеонаблюдение. В специальном пункте находился большой пульт. Там всегда находилось пять или шесть тюремщиков, которые смотрели в экраны компьютеров и следили за микрофонами, потому что каждая камера оборудована еще и устройствами прослушивания. На продоле – так мы называли коридор – ходили конвоиры, которые заглядывали в глазок. Специально для них были постелены ковры, и совершенно не было возможности услышать их, когда они заглядывали к тебе в камеру. Это и было все мое пространство. На прогулках никто не разговаривал, межкамерной связи не было ‒ абсолютная тишина. Вакуум…

Мой год и четыре месяца в абсолютной тишине.

Сидели мы по двое, но соседей меняли раз в несколько месяцев. Вот неделю посидишь, только привыкнешь к человеку, к обстановке ‒ и говорят: «Собирай свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Поэтому через год-два сиденья можно познакомиться с двумя десятками людей. Вблизи увидеть бывших соседей я имел возможность только в автозаке, когда арестантов развозили по судам.

Кстати, этот момент ‒ отдельная история. Когда арестантов выводили, конвоиры выдавали трескающие звуки, сжимая в руке металлический кругляш с мембраной, предупреждая: «Ведем государственного преступника!» Если такой мембраны не было, они стучали по полым трубам ‒ обрезки таких труб прикреплены по стенам у каждой двери вдоль коридоров. Они устраиваются для сброса туда ключей от камер на случай бунта. Из тех труб эти ключи невозможно достать. На пути следования также деревянные кладовые-мешки, в которые, в случае появления встречного арестанта, тебя заталкивают.

Большинство людей, которые со мной сидели, очевидно сотрудничали с ФСБ. Они задавали мне разные вопросы, всегда начиная с того: «Расскажи пожалуйста что там на самом деле было в Крыму? Что творилось на площади?» Затем продолжали: «За тебя никто никогда не впишется. И ты гражданин России. Тебе надо только беречь свою жизнь, интересоваться только своими собственными интересами, сотрудничать с ФСБ, пойти и поговорить с ними». Таки вещи постоянно предлагали. Например, «Тебя устроят в National Geographic, ты фотограф, вот и будешь путешествовать и фотографировать для ФСБ все, что необходимо». Таких людей отличаешь не сразу. И как реагировать на это, не знаешь. Все приходилось изучать на собственных ошибках, потому что никто ничего не мог посоветовать. Потому что никто ничего не знал о тюремной жизни.

Люди, которые попадают в другие следственные изоляторы, быстро учатся, что делать в различных ситуациях, и с другими заключенными, и со следователями. Им советуют более опытные арестанты. Те, кто уже сидели в тюрьме и изучил все правила поведения в этом замкнутом обществе, знают, как, когда и к кому применять необходимые действия и решения.

Люди, которые сидят в СИЗО ФСБ, не знают о злодейской жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги» ‒ канаты, которые спускаются и забрасываются между различными этажами, которые можно использовать «как почту». Что можна «переписываться» и через канализацию. Что люди могут передавать друг другу сообщения в «малявы», в которых вершится судьба. Они не знают, что межкамерная связь считается у арестантов святой. В Лефортово они сидят год в бетонной коробке, словно и не попадали в тюрьму. Но это создает серьезную угрозу для их дальнейшей жизни, потому что люди, которые попадают в исправительную колонию, уже имеют значительный опыт жизни заключенного и именно они могут воспользоваться каждой твоей ошибкой, которую ты непременно сделаешь в этих незнакомых тебе условиях.

Знаете, у меня и мысли не было никогда о том, чтобы «стать террористом», поэтому такое обвинение и заключение меня ужасало и подавляло. Я был совсем не готов. В своей жизни я мечтал, что женюсь и заведу детей. Буду искренне работать и заботиться о родителях. Мне хотелось воплотить в жизнь много планов. Когда внезапно я все потерял. Россия отобрала у меня все…

Текст: Геннадий Афанасьев

Опубликовано Крым Реалии 1 сентября 2016
atavita Опубликовано в рубрике Без рубрики
25 Июл

«Когда тебе кувалдой дали по голове»

Осужденный по делу «крымских террористов» и вернувшийся на родину в рамках обмена заключенными украинец Геннадий Афанасьев рассказывает о двух годах, проведенных им в России — от задержания оперативниками ФСБ в Симферополе до штрафного изолятора в Коми. 

4JSihACfs4qYjvm3G_1468569122880_1400x850

Задержание

Меня задержали, как опасных людей задерживают, так же, я уверен, как большинство политзаключенных — надевают мешок на голову, чтобы ты не мог своих палачей увидеть, забрасывают или в багажник, или на пол и садятся на тебя сверху. Ну или на сиденье в машину кладут и садятся сверху. Меня положили сначала на сиденье, сверху сели, потом посадили посередине уже, когда мы отъехали. Ты не видишь, что вокруг тебя происходит, не понимаешь, и тебе в это время наносят удары в живот. Из-за этого начинаешь задыхаться. Потом пытаешься как-то напрячь живот, чтобы терпеть удары, а тебе задают вопросы, и в момент, когда ты пытаешься сказать: «Ребят, вы ошиблись» — тебя опять в этот момент бьют. Бьют по голове, но более чувствительно, когда удары идут именно по животу.

Угрозы. Первоначальная задача — запугать. Запугать максимально, подавить, сломать. Постоянно говорят, что твоей жизни пришел конец: если мы тебя взяли, то мы дело доведем до конца, мы не ошибаемся, давай говори, делай, что нам надо.

В Крыму, допустим, часто пропадали люди. Вот они говорят: везем тебя в лес, будешь яму копать. Ну, вполне реально звучит. Все в зависимости от региона, наверное, происходит — там обещали так.

Следствие

Когда человека задерживают, проводят первоначальные следственные действия. Привезли домой. Обыск должен же при понятых проходить, при людях, а меня просто… Я не собирался открывать дверь, без матери тем более. Завели меня в маске, кинули на пол, моими ключами открыли дверь от квартиры. Понятые были, не были — я знать не знаю. Они вынесли кучу фототехники, моей личной техники, вынесли компьютеры. Ну, что-то вписали, что-то не вписали. Что им показалось, что может пригодиться по уголовному делу, то они и брали. Если из практики брать, о которой я слышал от других арестантов — обворовывают людей постоянно. Выносят все, вплоть до коробок с детской одеждой.

Вот я как-то говорил адвокату, что у меня украли фототехнику, а он: чего ты удивляешься? Тут недавно фээсбэшники инкассатора везли, и он пропал случайно, точнее — все деньги у него пропали. Ты ничего не можешь доказать. Ты говоришь: «Украли», а они говорят: «Этого у тебя не было».

После того, как проведут первые следственные действия, обыск квартиры, везут в следственный отдел. Опять же, там подавление. В ФСБ запрещено смотреть по сторонам, чтобы ты никого не запомнил. Лицом в пол. Тебя окружают очень много следователей, они ведут перекрестный допрос, куча-куча всяких вопросов, начинаются потихонечку угрозы. Ты говоришь «нет» — тебе, естественно, никто не верит. Твои объяснения, они даже не записываются, потому что если они тебя берут, то берут по каким-то конкретным основаниям — ну, ФСБ же не может ошибаться.

Сидишь в кабинете, и поначалу с тобой нормально разговаривают. Потом, когда ты отказываешься с ними сотрудничать, меня лично подняли на второй этаж крымского ФСБ — а может, это был и третий этаж, ну, в общем, поднимали по ступенькам. У меня был капюшон на голове, уже не мешок при подъеме, но лицом я прям в колени смотрел, согнутый. С наручниками, естественно, все время. Завели в помещение. Зашли люди, которые конкретно меня задерживали, и они начали избиение в присутствии следователя или помощника следователя. Мне задавали вопрос: «Кто такой Олег? Кто такой Олег? Кто такой Олег?» и били, били меня. Не знаю, говорю, кто такой Олег, за кого вы вообще говорите? И битье продолжается. Побои добавляют страх.

ИВС

После всех этих избиений тебя привозят в ИВС — это изолятор временного содержания. В изоляторе люди находятся до трех дней, но в моем случае держали десять дней, чтобы я не мог выйти на связь, не мог никому сообщить, по крайней мере, как меня избивали. В ИВС тоже предусмотрен поход в баню, выдача первых гигиенических принадлежностей, спальных принадлежностей и всего остального. Но так как о тебе никто не знает, с тобой можно в этот период делать что угодно, где угодно. Что ты против них докажешь? Тем более, когда меня пытали током — к половым органам, к мошонке привязывалась сначала мокрая тряпочка, на тряпочку провод, катушку крутили, и был переменным током удар — то остался только небольшой след ожога. А когда били коробками, портфелями, боксерскими перчатками — от этого всего следов не остается. От удушения тоже никаких следов не остается. Поэтому доказать ты ничего никому не можешь. Они не дураки, чтобы попасться. Вся методика им известна.

Человек, попадающий в ИВС, редко когда сталкивается с контингентом, который сидит второй раз. В данный момент в России второходов и первоходов разделяют. А контингент, который находится по тюремной жизни, он обучает людей, которые только приехали, как себя стоит вести, как защищаться, что сделать, чтобы ты мог спасти свою жизнь и здоровье. Рядом со мной не было никого, а если был человек, то такой же запуганный.

Оглушенность

У меня статья предусматривала 25 лет лишения свободы. Чаще всего, если тебя берут, показания на тебя уже какие-то есть. Они мне говорили сразу: «На тебя уже дали показания». Я не верил, а они потом привели того человека, чтобы я убедился. И вот тогда идут размышления: ну, меня посадят уже точно, потому что он дал показания, у него досудебка, и суду этого будет достаточно. Я имею юридическое образование, представляю, что такое суд. Вот в этот момент приходят разные страшные мысли: повеситься, вскрыть вены. Стоит ли жить, не стоит жить. Жить вообще на самом деле не хочется ни в какую. Ну, страшно: это абсолютная неопределенность, сильнейшая ломка, одним словом, чувствуется оглушенность, когда тебе кувалдой дали по голове.

В тюремных кругах это называется оглушенность: когда ты не понимаешь абсолютно ничего, что с тобой происходит, потому что у тебя забрали все. Вот все, что было — у тебя больше ничего нет. Абсолютно ничего. И ты абсолютно не знаешь, что с тобой будет. В первые дни — да не дни, первый год — когда кто-то идет по продолу, по коридору и звякает ключами, ты подскакиваешь, какой бы ты сонный ни был, и думаешь: «За тобой?». Кормушка откроется. Что скажут, куда поведут. И когда тебе говорят: «Ты идешь к следователю», у тебя начинается мандраж, такой мандраж, и он не преодолевается, потому что вообще неизвестно, что там будет, что он тебе скажет, этот следователь. Тем более люди, которые прошли через пытки — они вообще не понимают все происходящее.

Симферополь

И вот тебя привозят в тюрьму. Что испытывают обыкновенные заключенные, которые попадают в большие камеры — большой страх. Ты вообще не знаешь, как зайти в камеру, как представиться. Надо ж как-то представляться. Что делать? Куда двигаться? К кому подойти? С кем поговорить? Ты абсолютно не знаешь, что делать. Ты попадаешь в сборное отделение, где сидят такие же, как ты. Когда тебя из ИВС перевозят в следственный изолятор — это самый такой момент для подавления: людям не дают ни помыться, ни постричься, никакой медицинской помощи.

К примеру, в мое пребывание в Следственном изоляторе города Симферополя №1, когда мне было очень плохо, потому что у меня разрывалось сердце после ударов током, и я действительно терял сознание, врач принес мне таблетку парацетамола, поломал напополам, и сказал так: «Вот это вот от поноса, вот это вот — от сердца. Выбирай сам, какую есть, должно помочь». И половинку дал.

Меня завели в камеру, она была двойная на спецблоке. Спецблок у нас в Симферополе — он такой грязный, пошарпаный. Вот меня завели в большую двухместную комнату. Весь потолок, все было в зеленой плесени. Зеленая плесень в тюрьме — это туберкулез. Это однозначно. В камере не было абсолютно никаких условий. Туалет из самодельной шторки был сделан, из мешка разрезанного или сумки. Помыться нет возможности — меня лично запугивал сокамерник, что если сейчас поведут мыться в баню, то там будут насиловать, поэтому вот тебе бутылка, набирай в кране воду и обливайся над туалетом водой. И ты не знаешь, верить ему или не верить. Рисковать не хочется.

Всякая камера в тараканах, абсолютно вся. Они полчищами бегают по симферопольскому СИЗО, толпами. Просто толпами. У нас был бетон и сталь в камере, поэтому не было клопов, но если что-то есть деревянное, полы или тумбочки, или внутри кровати какие-то деревянные планки — это стопроцентно клопы. Клопы ползают в постели, клопы ползают на потолке, падают. Размножаются дико быстро. Вывести их, как и тараканов, невозможно практически в тюрьме.

Что стоит сказать про СИЗО Симферополя первое — там не выдаются постельные принадлежности. Я когда заехал в камеру, мне дали матрас и наволочку того человека, которого только вывели. Они нестираные, я спал на всем грязном. В больших камерах я не бывал, меня переводили в такие же двухместные, я там пробыл всего три-четыре дня, но все, что я видел — вот эта вот непомерная грязь.

Еда преужаснейшая, от всей этой еды крутит живот с непривычки, но ты ешь… Или не ешь — это по-разному: я, к примеру, не ел. Ну как просто обычному человеку это представить? Открывается кормушка, там стоит этот баландер в грязной одежде, на нем строительные перчатки, концы пальцев порваны, торчат — и он тебе накладывает в тарелку непонятно какую еду с непонятно какой ложки. И ты еще думаешь: «Кто тут спал, что он тут делал? Я же нормальный, я же не зек». Пока ты не ощущаешь себя никаким зеком.

Лефортово

Меня перевезли в СИЗО «Лефортово» на самолете. Ты сидишь в самом конце самолета, у окошка. Рядом с тобой сидят два ФСБшника, один — перед тобой. Ты прикован, в наручниках руки у тебя, и еще одни наручники у тебя [пристегнуты] к соседнему человеку. Ну, пить, есть, естественно не дают. Вот такой перелет, потом закидывают тебя в автозак.

В Лефортово меня перевезли. Одевают в робу, очень часто большего размера, и ты в этой робе ходишь примерно в течение месяца-двух, она с тебя спадает, она порванная. Ты идешь каждую неделю мыться, но чистую одежду тебе не выдают, ты ходишь в грязном. Камеры двойные, в них есть камеры видеонаблюдения. На продоле — это коридор, где ходят конвоиры, которые заглядывают в глазки — на продоле есть ковры, и ты абсолютно не слышишь их, когда они к тебе заглядывают. В камере примерно три на четыре метра две кровати железных, маленькое окошко, нет никаких перегородок для туалета. Это все твое пространство. На прогулках, когда тебя выводят, никто не разговаривает, межкамерной связи абсолютно никакой нету, абсолютная тишина. Мои год и четыре [месяца] абсолютной тишины. Кроме своего соседа ты никого не видишь.

Я предполагаю, что люди, которые со мной сидели, сотрудничают с ФСБ. Они задают тебе вопросы. Они говорят: «За тебя не впишется никто. Надо беречь только свою жизнь, интересоваться только за свои интересы, надо сотрудничать с ФСБ, пойди, с ними поговори». Таки вещи постоянно предлагали.

Люди, которые заезжают во все следственные изоляторы, кроме СИЗО-4 города Ростова-на-Дону и «Лефортово», СИЗО-2, город Москва — они понимают, что делать. Им советуют [более опытные арестанты]. Люди, которые сидят в этих двух изоляторах — есть еще, по-моему, во Владикавказе такой изолятор — они не знают о преступной жизни вообще ничего. Они не знают, что есть «дороги». Это канаты, которые спускаются, связываются между разными этажами; можно через канализацию связываться. Люди могут передавать друг другу сообщения в малявах, в которых вершится судьба. Дорога — это считается у арестантов святым. А в Лефортово они год сидят в бетонной коробке, словно они в тюрьму не попадали. Они не знают ничего про тюремную жизнь. И это тоже создает определенную угрозу.

Еще в Лефортово занимаются тем, что очень часто переводят из камеры в камеру. Ты неделю посидел, только привык к человеку, к обстановке — тебе говорят: «Собирай все свои вещи, выходи. Переезжаешь в другую камеру». Когда ты угоден им, они тебе выдают в Лефортово телевизор, холодильник. Как только ты что-то делаешь не так, они тебя переводят в другую камеру, ты все это с собой тащишь, а в другой камере тоже оказывается телевизор — и именно твой забирают. Через пару дней тебя от этого человека переводят опять в другую камеру к человеку, у которого нет телевизора, холодильника, кипятильника, чайника. Ты пишешь: «Дайте», а они говорят: «Все, уже нет в наличии».

И все, и сидишь в полнейшей изоляции, есть только радио «Милицейская волна» с утра до вечера, где восхваляют сотрудников милиции России и [крутят] какие-то вообще глупейшие песни 1980-х годов. Вот так день за днем, день за днем. Раз в десять дней есть только две книжки. Это все развлечения. Две книжки на десять дней — это все, что у тебя есть.

Этап

До Самары мы ехали четверо суток без постели, в одежде, вообще без всего. Даже зубы почистить возможности не дают. Была температура 40 градусов, воды не было ни в питьевом бачке, ни в туалете. 40 градусов. Мы останавливались по пути следования, подъезжала пожарная машина, обливала «столыпин» водой, он покрывался паром. 15 минут можно дышать, потом ты задыхаешься. Это стальная коробка. Если он загорается, он сгорает в два счета. У них в инструкциях не предусмотрено, чтобы открывать решетки для заключенных. Притом там все курят, а кто-то палит одежду собственную, чтобы что-то подогреть, выпить кипятка зимой.

Зимой вообще страшно. Я ехал однажды зимой. Ложишься на эту железную холодную полку весь укутанный, и все равно этот холод пробегает до твоих почек, и тебе хочется в туалет. У тебя так сильно болят почки! Там раз в пять часов по очереди выводят всех — и вот я первый раз пять часов продержался и выходил согнутый пополам. До туалета дошел, неизвестно, сколько я там провел — а только зашел обратно, и мне опять хочется. А меня уже не выводят. И я пять часов опять сижу. Ни у кого не было бутылки. Могу cходить только на продол, но если сходить на продол, всем остальным придется этим дышать. Часто люди и по-большому ходят в эти пакетики. Это очень тяжело, переезды. За два месяца переездов я потерял килограмм десять. А в целом я с 85 кг до 64 кг потерял вес за все это время.

До Самары нас этапировали с человеком, у которого был туберкулез. Мы узнали об этом уже в Самаре. Мы приехали, и там человеку при нас врач говорит: «Так ты же болеешь, как ты сними ехал? Ты должен отдельно».

Коми

И вот люди попадают на зону. Я попал в карантин. С карантина я попал в СУС — строгие условия содержания. СУС дается на девять месяцев. Это та же тюрьма, камера, только чуть побольше, то есть 350 квадратных метров, из которых 200 были закрыты. И нас там 100 человек. Раз в день нас выводят на прогулку, мы видим небо в клеточку. Нас заводят. На зоне очень много поблажек положено — передач, много длительных свиданий разрешено. А нам запрещено звонить, нам можно иметь одно только длительное свидание в год — раз в год три дня — и раз в полгода короткое свидание, четыре часа. Что такое четыре часа? Ты только спросишь, как дела, как там кот дома. Все, четыре часа закончились, притом из них твои близкие будут два часа реветь, это точно. Потом ты будешь ходить расстроенный очень долго, это тяжело. И передача раз в полгода — 20 кг. Три дня — этой передачи нету. Все.

Если у тебя есть деньги на ларек, ты можешь сходить в ларек. Я один раз сходил. Я очень был счастлив, я поел каких-то там консервов. Но тоже, две тысячи рублей или пять тысяч рублей ты можешь потратить [на ларек] в месяц. Ну, купил ты там этих специй, в основном, майонеза, чтобы приготовить баланду, как-то разбавить, сделать съедобной. Все делится на семейки — четыре человека или три, которые держатся вместе, друг другу помогают, едят вместе за одним столом и делят все, что у них есть. Так проще выжить. Так все делятся. И вот ты купил, а из твоей семейки кто-то какой-то [ерундой] занимается — денег нету, и вы все это съели за три-четыре дня. И ты опять ждешь месяц этого ларька.

Есть штрафной изолятор, кича. В штрафной изолятор можно попадать с любых мест, где бы ты ни находился. Сюда запрещено с собой что-либо брать: тебя переодевают в специальную робу — штаны, майка и куртка. Все. Больше у тебя ничего нету. Ничего. Кровати прикованы к стене. Спать можно только во время отбоя. И постельные принадлежности выдаются только на время сна — потом они сдаются. Ты должен целый день быть на ногах. Там очень холодно. Я был на Севере, двух-трехсантиметровая прослойка льда на стене в камере. Там можно проводить до 15 суток. На один день тебя могут выпустить и закрыть опять.

Есть БУР еще, это барак усиленного режима. Это тоже наказание — ты сидишь, как на киче один в один, только тебе разрешено иметь какие-то предметы, например, зубную пасту в камере держать, мыло, книги, газеты и ходить в ларек. Но только тебе можно хранить при себе не больше двух килограмм. БУР это тяжело. Там дается до полугода сидеть в таких условиях. А это бетон, это холод. Бетон высасывает из тебя здоровье. Это чувствуется. Причем на БУРе, по-моему, запрещены еще кипятильники — кипяток ты не приготовишь себе, его только выдают.

Дальше идет ЕПКТ (единое помещение камерного типа — МЗ). Это наказание уже примерно на год дается всегда. Здание ЕПКТ стоит отдельно, мое было на женской колонии. Тебе запрещены свидания вообще. Ну, на киче, на ШИЗО тоже все это запрещено, только там быстрее выйдешь. На ПКТ свидание — одно с разрешения администрации в полгода, краткосрочное, длительных нет. Одна передачка в год. Я там посидел 15 суток — вышел, потом еще 15 суток посидел, и так далее. Паршиво, тяжело; ЕПКТ — это практически крайняя степень. Я думал, что в таких условиях буду сидеть пять лет. Они могут держать бесконечно, и ты будешь в одиночке сидеть до конца срока. Условия почти как у пожизненников. Но привыкаешь.

Ростов

Я отказался от показаний своих, и меня сразу же перевезли в СИЗО-1 к второходам в камеру. В камере на восемь человек нас было 20. Все в куполах, все растатуированные. И сделано это было для того, чтобы они с меня спросили по всей строгости — за то, что я заключал сделку, за то, что я давал показания. Но в данном случае все-таки, спасибо заключенным, выслушав меня — а врать нельзя в тюрьме, надо говорить только правду — выслушав мою правду, они мне сказали: ты порядочный человек, к тебе никаких претензий нету. Может быть, чуть-чуть попозже все бы изменилось, но я пробыл с ними три дня всего.

Как они жили? Жили как жили. 20 человек. Мое время, к примеру, было спать с 11-ти вечера до трех ночи. Я просыпался, на мое место ложился другой человек. Три человека на одно спальное место. По кругу. Ничего постирать из белья невозможно. Все спят на одних и тех же простынях. Никаких там нет ни станков, ни мыл, ни зубных паст, ни щеток. Это все не выдается, а приобрести это негде, потому что денег нету у тебя. Деньги, если ты переезжаешь куда-то, должны в течение трех дней переводиться, а переводятся минимум два-три месяца.

И вот так мы в этой абсолютной антисанитарии жили. Бегали там рыжие маленькие тараканы и здоровые, пятисантиметровые, их называют крытниками. Они едят маленьких рыжих тараканов, за что их заключенные уважают и не убивают, потому что его ни убить, ни догнать невозможно — он с таким панцирем, с большими крыльями. По вентиляции, где должна быть вытяжка, бегают здоровенные крысы. Очень душно, очень жарко, не помогает абсолютно ничего. Температура за 40, сидеть негде, потому что восемь койко-мест — естественно, на них лежат ребята, столик полностью занят. Притом все курят, в камере разделения нет никакого: это абсолютный чад. Окна постоянно открыты. Я заболел ангиной в СИЗО-1, потому что продувает ужасно — ты потеешь, и сразу сквозняк из окна. Слава богу, клопов в том месте не было, но встречал я клопов в Воронеже. Клопы — это ужасная вещь.

Болезнь

Изначально я заболел ангиной в СИЗО №1 (в Ростове-на-Дону — МЗ). Меня там закалывали антибиотиками, я уже больной переезжал — приехал с проблемами в Коми с желудком. Два месяца подряд я ел исключительно сухие пайки, потому что в следственных изоляторах, в которые я заезжал, кормили отвратительно, просто отвратительно. А эти сухие пайки, которые заваривают, они не предназначены для пищи, они технически опасны. Галета, если кинешь в воду, она разбухает до размера кирпича. Представляете, пачку такую съели, что у вас в желудке? И вот за два месяца на этой гадости по этапу едем, а кто-то по три, по полгода катается.

Потом, как вам сказать, когда ты боишься свет выключить ночью, как-то заглушить фонарь — то есть не выключить, а надеть какой-то колпак, пока не увидели правоохранительные службы, чтобы поспать… И вот я 767 дней спал при включенном свете. До сих пор не осознал это счастье, спать. И мы боялись выключить свет, потому что тараканов там орды. А что на кухне происходит? Вопрос: что там происходит на кухне? Они ж там по-любому везде. Готовят же зэки, «обиженные», «козлы», которых загнали [на кухню] из-за их непорядочного поведения. И они мстят, они ненавидят всех остальных заключенных — мне приходилось есть суп со свиной шерстью. Ну, вы просто представьте: щетина плавает у вас в тарелке.

Я приехал [в колонию] уже с проблемами с желудком — это в основном понос, понос, понос. Я в Ярославле в катерининской тюрьме (имеется в виду СИЗО «Коровники», старая пересыльная тюрьма, заложенная еще при Екатерине II — МЗ) — там люди выбили, чтобы им нормальную еду приносили — первый раз покушал что-то нормальное. Но у меня от этой нормальной пищи желудок просто отвык. Там было четыре дня, я два из них провел в туалете — не мог. И это же продолжалось в ИК-25.

Ну, меня ж сразу перевели в кичу и барак усиленного режима. Был свиной грипп на бараке. Люди здоровые просто теряли сознание, падали и их уносили на носилках. Все время на ногах, температура под 40. Врачи к нам приходили, предлагали исключительно аскорбинку — хотите, мы вам можем дать? А у людей температура, рвота, понос. Спальные секции, опять же, закрыты. Мы договорились, чтобы их открыли для больных, которые стоять не могут. Их клали, и секции тут же закрывали. А у них — понос, рвота. И никого нету. Никто не может открыть. Ну что за бред?

В итоге сели всей толпой на голодовку больные всем бараком. Сели восемь человек, я в том числе, а все остальные поддержали. И только тогда нам принесли какие-то фиолетовые лампы, которые убивают микробов в округе. Пришел терапевт, начал оказывать лечение, у нас взяли кровь. Но в итоге кровь погибла (взятые на анализы образцы испортились — МЗ), поэтому они нам сказали, что мы ничем не болели. Вот и все, никакого лечения. То есть эпидемия, надо было лагерь закрывать, а они — кто выживет, тот выживет, фиг с вами. Посмотрим, что с вами будет.

УДО

УДО в тюрьме не дают. Это сказка только для тех, кого сажают — что тебе дадут УДО. И в нее могут верить только в «Лефортово», где я сидел, в таком изоляторе, где не видели других заключенных. А другие-то заключенные бывали в тюрьмах, и они знают, что УДО дадут только тому, кто будет весь срок выполнять все требования [администрации]. Сдай мне, где прячет телефоны тот человек. Или дай показания, что ты видел, как у Афанасьева лезвие было. Или дай показания, что слышал, как он по телефону разговаривал, Афанасьев. И так каждому.

А стоит ли это УДО? А стоит ли жизнь Олега на мою менять? Меня привезли на лагерь, я уже как порядочный человек начал рассуждать. Моя жизнь стоит двух? Не стоит.

Историю смешную расскажу. Был человек в Мордовии, возил навоз из биотуалетов, мужик на тракторе. Возил, возил, возил, возил, десять лет возил говно. Подходит время к УДО, приходит к начальнику, говорит: «Начальник, я работал десять лет, ни одного нарушения. Дай мне УДО». А начальник ему говорит: «А говно кто возить будет? Все, работай дальше».

Почта

Я подсел на газеты. Просто потому что тебе что-то приносят в камеру. И когда тебе приносят письма, ты их открываешь… А когда особенно их приносят по пять штук. Может, здесь это как-то и смешно звучит, но там это очень, очень важно. Написать письмо, просто письмо — очень важно. За полгода всех бросают жены, девушки, от всех уходят, всем изменяют. 90% всех оставляют женщины. Я вообще разочаровался в этом плане, потому что это очень печально. Полгода и ты уже…. Женщина: мне нужна любовь, мне нужно для здоровья. Это буквально то, что отвечают людям. Ну что еще ожидать арестанту? Ты сидишь, у тебя ничего нету. Единственное, что может тебя порадовать — это письмо.

И очень важно передачи делать. В следственный изолятор, пока люди не осуждены еще, важно передать одежду, часы, все, что пригодится в лагере — витамины, чтобы сохранялось здоровье, и сигареты, чтобы если даже человек не курит, он мог отдать на общее, поделиться. Если ты выделяешь на общее ежемесячно, это все записывается, и всегда будет преступный мир знать, что ты не в стороне. Общее, если кратко сказать, это Арестантский Уклад Един — арестантско-уркаганское единое, то есть взаимопонимание, взаимопомощь, взаимоуважение. Это три вещи, на которых строится преступный мир.

ОНК

Писем, журналистов, ничего абсолютно не было до момента моего признания. Ничего абсолютно. Как произошло в СИЗО-1 — я шел на свидание к адвокату. Адвокат смотрит, а у меня на ноге здоровенная гематома. Он говорит: «А что это? — А это меня побили фээсбэшники. — А чего ты молчишь? Об этом надо говорить». Но я знать-то не знал, как себя вести. Я настолько привык уже к страху, что я просто молчал.

Сразу пришли ОНК, зафиксировали гематому, зашли ко мне в камеру. Говорят, что, как у вас дела? Они пришли, когда я был уже на спецкорпусе, там много было людей, и я им говорю: посмотрите на матрас соседа. Я на нижней полке, а он на верхней был. Он полностью снизу разорванный, и вот эта грязь, труха сыпется с матраса. Нельзя ли ему бы выдать матрас нормальный? Я не прошу там перины, просто чтобы не сыпалось. Они говорят: «Хорошо, сделаем, а как твой матрас?». Я говорю: «Я привык, мне все равно». Ну, они потрогали, присели, а он — как простынь. И заодно за [мой] матрас попросили. Просто надо знать, что тебе положено.

Надо изучать законодательство. Для этого надо заключенным присылать книги по УИК, с комментариями обязательно. Уголовный кодекс, Уголовно-процессуальный кодекс. Вообще, книги, подписка на газету, это очень важно, потому что надо еще образовываться. Писать письма заключенным: что ему можно, что ему нельзя.

Если это не бывший судья к тебе пришел, если ОНК нормальная — она тебе поможет. Я постоянно ждал Мезака (члена ОНК Коми провозащитника Эрнеста Мезака — МЗ), потому что ко мне весь барак обращался: попроси, пусть Мезак вызовет меня, у меня такие-то проблемы, попроси, чтобы вызвал меня. Я выходил к Мезаку, передавал список — этот болеет СПИДом, ему не дают диету. У этого гепатит В, он пытается подать в суд за то, что его заразили в тюрьме, не оказывают лечения, у него на другую стадию переходит.

Очень рад был, когда Зоя Светова (член ОНК Москвы — МЗ) приходила. Я помню ощущение: я уже знаю, что Зоя Светова придет на следующей неделе, и я могу спокойно собрать все нарушения, чтобы ей рассказать. Я вам приведу пример.

«30.04.16 — этапировали в СИЗО-1, город Сыктывкар, целый день держат в камере номер два, без окна, обеда, ужина, кипятка, прогулки, а также без вызова врача. Финансовую справку не выдали. Не выдали матрас и постельное белье. Оставили ночевать в подвале. 01.04.16 — прогулки не было, постель не выдали. От матраса отказался, так как не было постели, а он грязный. Гуманитарной помощи не было. Спал на холодном полу, заболел. 02.04.2016. Этап. Не оказана медицинская помощь на жалобы врачом. Врач был без перчаток, противоположного пола. Перед камерой и пятью сотрудниками требовала снять трусы, давала, улыбаясь, команды. В бане и камере угрожали: “Мы тебя проучим, ну, ты понял, что с тобой будет. Еще не получал, наверное, и не таких ломали”. В коридоре корпуса 4 первого этажа сотрудник сильно толкнул дважды в спину и в плечо, я воткнулся в стену. Холодно в камере. Просил теплую одежду, не выдали. Я заболел. В камере отсутствует…». И так далее. Это просто я прочитал, что я записывал в тюремной камере.

Это три дня. Три моих дня.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Медиа Зона 15 июля 2016
07 Июл

Amnesty International начала кампанию за освобождение Сенцова и Кольченко

Amnesty International начала бессрочную кампанию за освобождение крымских узников Олега Сенцова и Александра Кольченко. Об этом сообщает украинское отделение организации.

Сенцов и Кольченко

“Активисты Amnesty International на Украине призывают усилить давление на власти России и добиться освобождения Олега Сенцова и Александра Кольченко”, – говорится в публикации.

В прошлом году Сенцов и Кольченко были осуждены соответственно к 20 и 10 годам строгого режима по сфабрикованному делу о терроризме. Сенцов доставлен отбывать срок в ИК-1 в Якутске. Сведений об условиях его содержания в колонии нет. Кольченко находится в ИК-6 в Копейске, пригороде Челябинска. В конце июня стало известно, что силовики навязывают политзеку российское гражданство, принятие которого сделало бы невозможным его выдачу на Украину до конца срока заключения.

В начале мая сообщалось, что Сенцов и Кольченко заполнили все документы, необходимые для их экстрадиции на Украину. 15 июня пресс-секретарь Владимира Путина Дмитрий Песков рассказал, что Россия и Украина ведет совместную работу для обмена заключенными, и в числе заключенных упомянул Сенцова.

На другой день глава Минюста Александр Коновалов заявил, что возвращение Сенцова и Кольченко не относится к компетенции его ведомства. Чиновник пояснил, что процедура рассмотрения документов об экстрадиции осужденных на родину занимает определенное время, а вопрос ускоренной выдачи, как в случае с Надеждой Савченко, решается дипломатически. В апреле в Минюсте заявляли, что если для выдачи Сенцова и Кольченко будет задействован юридический механизм, то на родину они вернутся не раньше осени.

Фигурантами дела “крымских террористов” наряду с Сенцовым и Кольченко были Геннадий Афанасьев и Алексей Чирний. Афанасьев, подавший на имя Путина ходатайство о помиловании, в середине июня вернулся на Украину. Чирния в начале июня доставили из магаданской ИК-4 в Институт им. Сербского на очередную психиатрическую экспертизу. Правозащитники не исключали, что политзека хотят признать невменяемым, помиловать и выдать на Украину.

Опубликовано Грани.ру 7 июля 2016 
01 Июл

Афанасьев рассказал новые подробности своего заключения в РФ

Украинский политзаключенный Геннадий Афанасьев заявил, что в СИЗО сокамерники выслушали, как он отказался от показаний против крымчан Олега Сенцова и Александра Кольченко, и назвали “порядочным человеком”.

CE89CA86-75D4-47D9-A474-CF5756122611_w640_r1_s_cx0_cy8_cw0

После отказа украинского политзаключенного Геннадия Афанасьева свидетельствовать против соотечественников Олега Сенцова и Александра Кольченко его отвезли в следственный изолятор в Ростове-на-Дону (Россия) и поместили в камеру к ранее судимым заключенным. Об этом он рассказал в интервью “Цензор.НЕТ”.

“Привезли меня после суда в следственный изолятор. Привели к ФСБшнику. Меня завели в комнату, я в наручниках сел за стол, и он начал: “Кто тебя подговорил? Как на тебя вышли люди Сенцова? Почему ты так сделал? Ты понимаешь, что с тобой будет? Откажись от показаний. Мы проведем брифинг и скажем, что на тебя надавили”. А я сидел, смотрел в одну точку и читал “Отче наш”. Его очень взбесило мое поведение. Побил меня немного”, – рассказал Афанасьев.

“После меня увезли в следственный изолятор №1, в Ростове. Закинули в камеру на восемь человек, а сидело там 20 человек. Спали мы на грязном постельном белье, в три смены. Но не в этом суть. Меня закинули к этим “вторым ходам”, чтобы они со мной разобрались за то, что у меня есть досудебное соглашение. Думали, что меня там изнасилуют. Они все в куполах, в татуировках с ног до головы”, – добавил он.

По словам Афанасьева, арестанты назвали его “порядочным человеком”. “Они меня выслушали, посмотрели на мое состояние и поверили. Меня не тронули. Сказали: “Ты порядочный человек, оставайся в нашем обществе”, – заявил украинец.

Когда правоохранители увидели это, утверждает Афанасьев, его перевели в спецблок, где содержатся террористы. Потом был этап. “Вагоны из брандспойта обливали, чтобы остудить нас. Я пропускаю большой путь этого следования, потому что можно писать целую книгу только по одному этапу. Приехал в исправительную колонию в Сыктывкар. И из-за того, что отказался сотрудничать с оперативниками и уже начал показывать им, что не боюсь, мне подбросили лезвие. Сами же подбросили – сами же нашли. И это стало поводом, чтоб отправить меня в строгие условия содержания – в штрафной изолятор”, – вспомнил Афанасьев.

Он рассказал, что содержался в помещении три на четыре метра.
“Там два–три сантиметра льда на стенах, кровати прикованы к стене. Можно сидеть только на холодных табуретках, а постель выдается только на ночь. С собой нет личных принадлежностей, нет возможности пользоваться кипятильником. В общем, у тебя ничего нет. Ты должен стоять или ходить. Перевели туда, а там я уже начал писать жалобы, заявления – помогать и себе, и другим заключенным. Писал о возбуждении уголовного дела против палачей, которые меня пытали”, – рассказал Афанасьев.

Он был задержан в мае 2014 года в Крыму вместе с еще тремя проукраинскими активистами, в том числе с украинским режиссером Олегом Сенцовым.
Российский суд признал его виновным в подготовке терактов на полуострове и поджоге офисов двух партий в Симферополе. Афанасьев согласился сотрудничать со следствием и получил семь лет тюрьмы, но во время процесса над Сенцовым отказался от своих предыдущих показаний и заявил, что дал их под пытками.

14 июня 2016 года Афанасьева и еще одного украинца, Юрия Солошенко, обменяли на двух граждан Украины, подозреваемых в сепаратизме и государственной измене. Речь идет о двух одесских журналистах – Елене Глищинской и Виталии Диденко, которые, по данным СБУ, были причастны к созданию “Народной рады Бессарабии”.

После возвращения в Украину Афанасьев рассказывал о пытках в СИЗО. По словам украинца, к его половым органам присоединяли провода и били током.
Позже Афанасьев заявил, что намерен добиваться через Европейский суд по правам человека наказания тех, кто пытал его в российской тюрьме.

Опубликовано 30 июня 2016
23 Июн

ИНТЕРВЬЮ: Прошлая жизнь осталась в Крыму – Афанасьев

Вернувшийся в Украину “узник Кремля” Геннадий Афанасьев – о процессе над Сенцовым и Кольченко, Крыме и своем будущем

CE89CA86-75D4-47D9-A474-CF5756122611_w640_r1_s_cx0_cy8_cw0

В последний день июня 2015 года на процессе по делу украинского режиссера Олега Сенцова и антифа-активиста Александра Кольченко выступил один из основных свидетелей обвинения Геннадий Афанасьев. Ранее он согласился на сделку со следствием, дал показания против Сенцова и Кольченко и был осужден на семь лет лишения свободы. Но в суде Афанасьев неожиданно для всех отказался от своих показаний, заявив, что подвергся пыткам во время следствия. Это был один из самых драматичных моментов судебного процесса по делу Сенцова и Кольченко.

Спустя почти год Геннадий Афанасьев вернулся в Украину. В интервью корреспонденту Радио Свобода бывший украинский политзаключенный рассказал о том самом драматичном дне, в “который он почувствовал себя свободным”, хотя сразу же отправился по этапу в колонию Республики Коми, а также о том, чем намерен заниматься после освобождения.

– Вы помните, как зашли в зал суда, где шел процесс над Олегом Сенцовым и Александром Кольченко? Что вы чувствовали тогда, вы готовились к своему заявлению о пытках, к отказу от показаний или это было спонтанное резкое решение?

– Это была долгая дорога внутренней борьбы к тому, чтобы сделать такое заявление. Очень много обдумываний последствий для себя. Это были мысли о том, что есть правда, а что ложь, что такое мужские поступки, а что нет, что есть героизм, что есть добро, и любовь к своей стране. И в какой-то момент я решил: не может моя жизнь, моя воля, дальнейшая судьба быть выше жизни двух людей, которые ни в чем не виновны. И пусть все идет как идет, но будет правдой. Я думал, когда лучше сделать этот шаг. У меня не было возможности обратиться к адвокату, хоть он и не был по назначению, но он работал на эти службы (обвинения. – РС), и ко мне не было приковано никакого внимания со стороны СМИ и общества. Я не знал, как лучше донести до людей. Я решил, что лучший момент для этого шага будет суд. Посчитал, что если это будет внезапно, то обвинители не будут готовы к такому шагу, может все развалиться, и ребят освободят.

Это было 30-е число. Меня долго готовили, приезжали оперативники из Москвы. Они давали телефоны, привозили сладости, что только не говорили: угрожали плохими условиями содержания, угрожали мне и родственникам. Но тут же говорили, что все будет хорошо.

Когда меня привезли первый раз, это был очень сильный стресс, потому что я готовился. Тогда я не контролировал свои нервы, свои чувства. Это были сильные переживания. Я готовился внутренне, что приеду и буду смотреть только в один угол, чтобы никто не мог задать мне лишних вопросов, чтобы разрушить обвинение. И конечно, это был страх перед будущим. Я тогда еще не переборол все это. В первый день приехал, я разговаривал с Чирнием (Алексей Чирний – еще один фигурант дела Сенцова, выступил свидетелем обвинения, осужден на семь лет лишения свободы. – РС) и сказал ему свою мысль. Но не напрямую, потому что он мог о ней рассказать другим, просто намекал. Он вышел, и случилось так, как случилось.

На следующий день меня уже увезли, и ко мне, когда никого не было, в камеру, где я находился перед судом, зашел оперативник и сказал, чтобы я подтвердил свои показания и взял 51-ю статью [Конституции России], чтобы меня никто не мог допросить и задать вопросы. Я им всем говорил “да-да”, чтобы они думали, что все хорошо. Но когда начался суд, сказал как есть, сказал правду. И, возвращаясь в следственный изолятор, уже почувствовал себя свободным. В тот же час я разрушил эти оковы, которые держали меня больше чем на протяжении года в страхе, боли, которые я пережил. Я это разрушил.

Привезли в следственный изолятор, был скован, сотрудники ФСБ немного побили меня. И это было потом зафиксировано. Благодарю, что очень оперативно тогда появились журналисты, адвокаты и правозащитники. Иначе, я не знаю, может быть, меня уже не было бы в живых. Они защитили. Они пришли, а у меня есть побои, они их увидели. Они сразу же стали выполнять свои обещания. Это был момент борьбы между злом и добром. Что выбрать: жить в неправде, или жить в правде, быть настоящим человеком, мужчиной, который борется за правду, за добро и может пересилить в себе страх и недостатки, и пытаться измениться до конца. Я сделал такой выбор. Но все равно, даже сейчас я расстраиваюсь из-за того, что не выдержал пыток, и мне очень стыдно перед ребятами. Может, если бы я знал, что у нас такое государство, что есть выход, что может все измениться, могло быть по-другому. Но случилось как случилось, и сейчас моя жизнь – ради ребят(оставшихся в заключении фигурантов дела Сенцова. – РС) и страны. Может быть, тот переломный момент направил мою жизнь ради добра, страны и ради жизни других людей. Не для себя.

– Вы же предполагали, какие последствия могут быть?

– Конечно, конечно.

– Вы были готовы к ним?

– В той ситуации меня уже никто бы не освободил. А ребята могли освободиться, и это было сделано лишь ради их освобождения. А свой срок я сам себе заработал. Это было для меня как самонаказание. Чтобы со мной ни делали дальше, это было собственное наказание для самого себя, ради свободы ребят. Чтобы исправить ошибки, которые допущены. Потому что я расценивал в себе как недостаток, что я не выдержал все эти пытки. Для меня это недостаток, и я на сегодняшний день и в продолжение большого времени пытаюсь что-то изменить.

– Что-то изменилось после вашего заявления в суде? К вам стали как-то иначе относиться, появилось внимание СМИ, правозащитников, вы это ощутили?

– Здесь сложно сказать, что что-то видимое изменилось. Появился адвокат (Александр Попков. – РС), и у меня возникло какое-то доверие к этому человеку, потому что я знал, что он будет защищать ребят. И что бы я ни делал в дальнейшем, это пойдет в защиту ребят. Это помогало, конечно. То, что приходила комиссия, это помогало, но они пришли и ушли, а ты остаешься один на один с этой системой. Но все равно они помогали. Уже немного позже, когда приходили письма уже в Республике Коми, ощутима была поддержка. Может, немного меньше было преследований, хотя мы же понимаем, что их ничего не останавливает. Я отправлялся с места на место, и становилось все хуже и хуже. Но люди, что они могли сделать? Они не могут противодействовать власти, они могут только дать какой-то совет, попросить, дать информацию, но не могут оказать давление на службы, которые занимаются охраной заключенных.

– Зачем вообще появилось дело Сенцова и Кольченко? Как вы в нем оказались?

– У меня есть догадки. Когда проходила оккупация Крыма, я не мог остаться в стороне. Как человек, который очень любит свою страну, который учился на книжках Данте Алигьери и который помнит его слова: “Наибольшее наказание получает тот человек, который стоял в стороне в тяжелое время”. Я смотрел на Майдан, видел кровь, что там пролилась, и в моей душе возник стыд, что я не был среди этих ребят, которые боролись за государство. Я до последнего не понимал, к чему это ведет. В какое-то время я поверил в народ, в будущее Украины. Я не мог остаться в стороне, и мне нужно было что-то делать.

Я подумал, что военные будут защищать государство, будут столкновения в Крыму. Я решил организовать волонтерскую медицинскую помощь. Нашел врачей, нашел транспортные средства, которые вывозили бы раненых, и организовал курсы, на которых люди учились у профессиональных врачей первой медицинской помощи, которую может оказать человек с базовыми знаниями. Открыл счет, куда люди из Украины переводили деньги, на которые мы покупали еду, одежду, и сами готовили и относили в военные части, уже блокированные российскими войсками. Мы пытались поддержать боевой дух простых молодых ребят, которые не знали, что делать. Было страшно. Возможно, из-за этой деятельности заинтересовались именно мной.

Я могу сказать за себя и за Олега. Этот человек сделал очень много для военных в Крыму и для их семей. Не знаю, чем занимались другие ребята. Может, арестовали именно деятелей и патриотов, которые не прятались, таким образом пытаясь найти для российского общества оправдание аннексии, показать злодеев, которые были угрозой для жизни мирного населения. Но для каждого понятно, что человек, который проживает в каком-то городе, никогда не будет причинять вред родному городу, убивать родных граждан и замышлять что-то против них. И как показало время, никаких бандеровцев, националистов или, как они говорят, фашистов не нашли. Поэтому это уголовное дело – это все, что они имели. Да и оно разрушилось и не было правдой.

– В Крыму вообще было сопротивление? Были какие-то реальные угрозы планам России по аннексии полуострова?

– Это такой двусмысленный вопрос об “угрозе для аннексии”. Для меня это звучит очень не правильно. “Угроза для аннексии!” Судить человека, который боролся за свою Родину, и осудить за то, что он против захвата его земли… Даже сейчас я не понимаю, какие могут быть обвинения. Вы наблюдаете за Россией и следите за новостями. Слава Богу, каждый украинец знает, что там происходит, и не смотрит эти новости. А если кто-то даже смотрит, он понимает: то, что происходит – это абсурд. Но там люди принимают на веру, и это помогает власти. Никого не удивило, что так происходит. Это нормально для России.

– Как люди, с которыми вы сталкивались в России, воспринимали, что вы осуждены как террорист?

– Это вызывало смех у каждого: и у правоохранителей, и у арестантов. Они так и говорили: “Ну какой ты террорист!” Арестанты говорили при мне правоохранителям: “Посмотрите, какой он террорист. Я и то больше террорист”. Вот такие были разговоры. Мне неоднократно говорили оперативники в исправительных колониях: “Мы видим, что это политическое дело. Но ты осужденный и будешь отбывать наказание из-за этого”.

– Ощущали ли вы, что становитесь “медийным” человеком, что теперь вы не один, а за вами стоят люди, которые следят за вашей судьбой?

– Я перестал бояться. Мне не нужна была поддержка, можно сказать, я ее не просил и не искал. Но я ее ощущал через письма, ОНК(общественная наблюдательная комиссия. – РС), через адвоката и консула, который под конец второго года прибыл и встретился со мной. Это помогало и вселяло надежду, что ребята будут свободны. Ко мне никто не относился как к медийной персоне. Почти никто и не знал в России, кто я, что я. Были люди, которые начинали интересоваться, они меня поддерживали. У меня осталось много знакомых ребят там, и они писали в посольство Украины, говорили, что хотят быть гражданами Украины, изучали украинский гимн. Даже когда я второй раз был в камере тюремного типа, был в одиночной камере, те, кто проходил мимо, кричали: “Слава Украине!” Это было очень приятно, потому что в России много людей, много национальностей, которых притесняют и русифицируют. И много людей, которые слышат, что я из Крыма и я за Украину. Они сразу понимали, кто я такой. Ни обстоятельства моего дела, ни имя Кольченко, ни Сенцова, ни что-то другое, а только эти слова: “Я из Крыма, я из Украины, я считаю Крым Украиной. Из-за этого я за решеткой”. И они меня хорошо понимали.

– Вы видели Алексея Чирния в Ростове?

– Да.

– Как вы встретились?

– Впервые мы встретились на сборах, где при моей помощи людей учили оказывать медицинскую помощь. Он туда пришел, изучал. Так мы познакомились и общались в дальнейшем со всеми, кто ходил туда. Когда я с ним разговаривал (в Ростове, перед выступлением в суде по делу Олега Сенцова. – РС) и рассказывал свое мнение, я не мог сказать ему напрямую, потому что неизвестно, как он поведет себя. Но его слова были такими, что… Он как-то враждебно относился ко мне и к ребятам. Как будто мы ему что-то сделали. Но он говорил, что хочет вернуться в Украину и отбывать наказание в Украине. Хотя этот человек присутствовал, когда меня пытали, и давал прямо при мне показания против меня, и это было ужасное давление.

Все равно, он гражданин Украины, и тоже нуждается в защите. Он такая жертва психологического напряжения, может быть, что-то случилось в его голове. Но он украинец, как бы то ни было, я его простил и ничего не думаю о нем. Я буду бороться, и буду говорить всегда, чтобы этот человек все равно вернулся, чтобы он ни сделал. Украинец есть украинец. Мы не должны выбирать, плохой он или хороший. Мы должны бороться за каждого. И из каждого плохого делать хорошего. Не нужно ставить крест ни на ком. Мы люди, в нас есть Бог, есть вера, мы должны любить и прощать. Поэтому я надеюсь, что народ Украины, который получил от него плохое, понял, что это гражданин Украины, что мы все едины. Нам нельзя делиться на мусульман и православных, украинцев и русских, татар и так далее. Мы едины, граждане Украины. Это наша демократия, наше общество, наше единство и сознательность.

– Есть разница, как Украина борется за своих осужденных и Россия?

– Я очень много времени провел в России, и правда, меня интересовало, что происходит. Я не мог знать, что происходит в Украине, но какие-то политические события, которые происходят в России, я изучал сколько мог, чтобы сделать свой анализ. Это были газеты и радио, телевидение я практически никогда не имел возможности смотреть. Но это и хорошо. Из российских газет и радио я никогда не слышал, чтобы Россия вспоминала Александрова и Ерофеева. Они начали фигурировать только в материалах, журналистских репортажах о Надежде Савченко. Никогда больше не вспоминалось про каких-то военнослужащих (в Донбассе и в украинском плену. – РС). Потому что позиция Россия такая, что “наших граждан там нет”.

И они будут расшибать себе лоб, будут закрывать глаза на 200-х (тела погибших. – РС), которые идут в Дагестан, Сибирь, будут закрывать глаза на смерть и на жизни, чтобы отстаивать свои политические заявления. Потому что, как и в советское время, у них представление, что “российская баба еще нарожает”, а они могут использовать ресурс этой земли и население ради собственной жажды власти. Население очень сильно отравлено пропагандой, и оно обездолено, им нужны деньги. И много людей едет воевать за деньги. В исправительных колониях много тех, кто за пять тысяч долларов поехали туда (в Донбасс для участия в военных действиях на стороне самопровозглашенных республик. – РС). И когда они начали их тратить, попадали в какую-нибудь историю, и их сажали. И почти у каждого была связь с кем-то, кто находился на войне, на Донбассе.

– Какое у вас было представление и отношение к России до аннексии Крыма?

– С началом Майдана Россия стала лгать и говорить открыто много плохого про Украину, украинский народ и ситуацию в стране. До этого мы обычно смотрели в Крыму политические репортажи, российские новости, и они были адекватные – ничего нельзя было увидеть против нас. И у нас ничего нельзя было увидеть против России. Я всегда говорил, что мы выбрали Виктора Федоровича (Виктор Янукович, отстраненный от власти в феврале 2014 года президент Украины. – РС) только потому, что он сказал: “У нас будет российский язык”. И он был пророссийским президентом. И говорить, что мы против России, а выбираем пророссийского президента – это смешно.

В 2013 году я выиграл конкурс по фотографии и поехал в Москву. Мне дали возможность фотографировать профессиональных моделей. Это был март, был снег, очень холодно. Я не видел красоты Москвы. Мое впечатление от Москвы появилось уже во время конвоя, когда меня перевозили к самолету. Я посмотрел на Москву и сказал: “Это очень красивый город, но такой несвободный”. Жаль, очень жаль.

Я не знал до этого про Республику Коми, не знал про Мордовию, не знал географию России, не интересовался политической обстановкой там, стремлениями россиян. Я общался с гражданами России как с обычными людьми, я даже не делил их на украинцев и россиян, относился как к братскому народу. Теперь они сами все испортили.

– Одно из ваших первых заявлений после возвращения касалось планов принять участие в возвращении других политзаключенных украинцев. Как вы собираетесь это делать?

– Я, наверное, в первый раз с вами хочу сказать свои стремления. Для меня все, что произошло, неожиданно. Я не надеялся на обмен. У меня жизнь прошлая осталась в Крыму. И возвращения к моей прошлой жизни уже нет. Когда произошла та борьба во мне внутри, она, можно сказать, изменила склад моего ума, желания и само сердце. Я почувствовал себя гражданином государства, я понял, что такое батькивщина. Находясь уже дома, меня спросили по телефону: “Ты где?” И все понимают, что это вопрос о квартире – а это Украина, здесь я дома. Находился в больнице, смотрел телевизор, изучал какие-то события, думал, что делать, и решил, что я имею большой опыт в помощи арестантам, я видел всю систему, будучи внутри, как осужденный. Я имею юридическое образование и помогал арестантам отстаивать их права, составлял им акты, жалобы, пытаясь их защитить. Я знаю, что хотят люди, которые арестованы, и люди, которые их контролируют.

Я хочу включиться в борьбу за освобождение 29 политзаключенных и каждого пленного на Донбассе. Потому что я увидел, что там происходит. И это ужас, это грустно. А что я слышу от врачей, которые привозят раненых ребят, это нельзя передать словами. И когда я слышу, какие бойцы получили ранения и травмы, что они пережили, мне кажется, что я вообще никогда не страдал. Потому что такую боль почувствовал к этим ребятам. Конечно, нужно бороться за каждого пленного. В ближайшее время я хотел бы встретиться с правозащитными организациями, активистами и волонтерами, государственными структурами, среди тех, которые борются за граждан Украины, где бы они не находились, чтобы включиться в эту борьбу.

Как я сказал, я обладаю юридическим опытом, может, даже большим, чем у многих. И не каждый юрист, не каждый человек знает, как оно там и что человек ощущает. Чем я занимался в Крыму: мы собирали людей на митинги, пять-десять тысяч человек, которые кричали, боролись и делали все, что в их силах. Из-за этого я думаю, что я имею какие-то организаторские способности, возможности и, самое главное, я имею безмерную любовь к Украине и каждому гражданину Украины. Я не вижу своей жизни без помощи нашему обществу, без изменений. И скажу честно: я никогда не был таким счастливым, ощущая такое единение, которое было в Крыму, когда шла аннексия. Матери с колясками с детьми, все шли на митинги и были счастливыми. Люди не боялись ни солдат, ни казаков кубанских, ни местного ополчения, которое было уже с оружием. Мы никого не боялись. Но главное, в то время было много тысяч крымских татар, которые не побоялись. Их надо поблагодарить. Они давали большую поддержку.

Я помню, на протяжении многих километров мы делали полосу с флагами вдоль дороги. Там было много крымских татар, украинцев, русскоязычных украинцев, потому что это Крым, это такой регион. И кто-то, может, и говорил до этого, что “крымские татары имеют что-то против украинцев, они хотят что-то захватить и забрать”. Но я увидел и все увидели, что это ложь. Мы были так едины, наши культуры, наши нации боролись за свободу, и тяжелое время показало, что между украинцами и татарами, между православными и мусульманами нет никаких препятствий. Мы хотим жить вместе в единой Украине. Поэтому нам нужно помнить, что эти люди нас ждут. Это было волеизъявление народа в Крыму.

Мы собирались и протестовали без политиков, политических сил. Мы собрали десять тысяч украинцев, крымских татар, без политической силы и какой-то власти, которые были аморфными, и вышло много тысяч граждан, которые говорили, что “мы украинцы, и Крым – это Украина”. И никому не давали ни денег, ничего. Это была чистой воды самоорганизация населения. Они пришли, они сказали, и мы запомнили, и я надеюсь, что украинцы из других регионов услышат: Крым не поднимал руки и не говорил, что сдается. Он боролся, как мог. Обычные люди выходили и говорили, где народ хочет быть и с кем. Но против силы оккупантов, против целой армии мы ничего не могли сделать. Я шел с украинским флагом, вместе со знакомыми ребятами, это было настоящее счастье. И я не хочу потерять это, потому что Украина, общество, эти ощущения, пленили мое сердце больше, чем все на свете. И это так глубоко, что ничего не изменить.

Но я обычный человек, и до этого у меня было хобби, я фотографировал. К сожалению, сотрудники ФСБ украли у меня все оборудование. Со временем, когда у меня появится возможность, я хочу заниматься фотографией, но лишь для самовыражения, для искусства – для себя и тех людей, которым будет интересно. Но не для работы за деньги. Это, конечно, нельзя забывать, потому что фотография стала частью моей жизни. И нельзя то, что дал Бог, выкидывать и терять эту любовь.

– Вы ощущаете свою ответственность перед Украиной? Вас всего трое вернулось, но к вам приковано сейчас такое внимание.

– Прежде всего, я хотел бы сказать, что немного наоборот. Не я тот человек, который нужен людям Украины, это люди Украины нужны мне. Это я не могу без них жить. Они без меня, я уверен, справятся. Конечно, нас не так много, но у нас есть какой-то пережитый опыт. Мне сложно сказать, что мы как-то отличаемся, потому что я только что говорил: видел Донбасс, видел людей, которые прошли войну. После этого говорить что-то за себя, что я говорю что-то значимое, даже стыдно. Я был в тюрьме, были ужасы, кошмары. И я хочу донести до общества, что мы едины и каждый нужен друг другу. Не кто-то один кому-то, а каждый человек должен делать что-то для каждого. Только любовь брата к брату сможет поднять это государство к тому уровню, чтобы другие смотрели на нас и брали пример.

Конечно, нас мало, но это лишь пока. Мы сделаем так, чтобы нас было много. Чем больше нас будет тут, тем больше мы сможем сделать доброго для государства и каждого гражданина. Я надеюсь, что наша власть и наш народ будет продолжать ту борьбу, которую вели. Именно Петр Порошенко(действующий президент Украины. – РС), который постоянно ездит на встречи, разговаривает, Ирина Геращенко (первый заместитель председателя Верховной Рады. – РС), которая общается с очень тяжелыми людьми. Она отстояла Надежду, героя Украины, спасла ее из плена. Тот символ, который в России представили как наибольшего злодея в истории за два года. Это украинская власть, она сильная. Но ничего бы не было без поддержки народа. Только народ, акции, журналисты, выставки, которые делали для меня. Фотографии я видел, футболки, вам не передать, это так трогательно. Сердце сжимается, когда находишь письмо и видишь, и такое и такое пришло. Ты не понимаешь, как для меня, для обычного украинца, важно, что так происходит.

Какая бы ни была экономическая ситуация во время войны, государство делает так, чтобы возвращались его граждане. Я лично говорил Порошенко, который был в этой больничной палате. Я держал его за руку и говорил: “Когда такое было, чтобы президент приезжал и встречал обычного гражданина”. Это не передать словами. Я могу сказать только о том, что каждый наш человек может быть уверен, что наше государство его не оставит. Рано или поздно оно поборет экономические проблемы и проблемы власти, которые существуют. И когда это случится, мы будем хорошо жить – я в это верю. Не может быть иначе, потому что я дома. И это для меня главный пример. Я вернулся из российского плена, и это очень трогательно. Я не могу подобрать лучшего слова.

Текст: Антон Наумлюк

Опубликовано Радио Свобода 20 июня 2016
22 Июн

ВИДЕО: Геннадий Афанасьев: Крым – это только тюрьма

Крымчанин Геннадий Афанасьев, освобожденный из политзаключения в России, рассказал Крым.Реалии о том, почему в ближайшее время не вернется на свою Родину – в Крым.


«Я не могу ехать в Крым, потому что я видел много ситуаций, когда люди по моим статьям, люди, которые высказывались против государственной власти России, были освобождены, но не могли провести на свободе более года или двух. У них находили оружие или наркотики и она снова попадали в тюрьму. Поэтому, я уверен, что в Крыму при российской оккупации, это будет только тюрьма».

Опубликовано Крым.Реалии 19 июня 2016
22 Июн

МИД Украины: Геннадий Афанасьев будет участником процесса по освобождению украинских политзаключенных

Министерство иностранных дел Украины пригласило бывшего политзаключенного в России и недавно освобожденного крымчанина Геннадия Афанасьева для участия в межведомственном совещании по вопросу дальнейшего освобождения украинских политзаключенных, удерживаемых в Российской Федерации. Об этом сообщает пресс-служба ведомства.

AB307C42-5FFB-448B-BD5E-00154E9F8565_w640_r1_s

«Геннадий Афанасьев и его адвокат были приглашены принять участие в межведомственном совещании, которое состоится 23 июня с.г. с участием представителей причастных министерств и ведомств, известных правозащитников и адвокатов незаконно удерживаемых на территории Российской Федерации украинских граждан, во время которого будут обсуждаться дальнейшие действенные шаги освобождения украинских политзаключенных», – отметили в МИД.

В украинском внешнеполитическом ведомстве рассказали, что этот вопрос обсуждался 21 июня во время встречи в департаменте консульской службы МИД Украины с Геннадием Афанасьевым, его матерью Ольгой Афанасьевой и российским адвокатом украинца Александром Попковым.

«Геннадий выразил отдельные слова благодарности министру иностранных дел Павлу Климкину, отметив, что до сих пор хранит многочисленные письма министра, полученные им в российской тюрьме, ставшие для него весомой поддержкой в борьбе за свободу в сверхсложных условиях содержания», – отмечается в сообщении.

Геннадий Афанасьев в интервью Крым.Реалии ранее заявил, что намерен бороться за освобождение всех украинских политзаключенных в России. По словам крымчанина, ему в этом поможет его образование и опыт, полученный в российской колонии.

Геннадий Афанасьев и еще один украинец Юрий Солошенко вернулись в Украину из российского заключения 14 июня. Их обменяли на одесситов-представителей СМИ – Елену Глищинскую и Виталия Диденко, которых обвиняют в сепаратизме. Они были среди организаторов и активных участников так называемого «Народного совета Бессарабии».

В России 26-летнему Геннадию Афанасьеву инкриминировали создание на территории Крыма террористического сообщества и осудили в 2015 году к семи годам заключения, а 74-летнему Юрию Солошенко присудили шесть лет заключения по обвинению в шпионаже.

Геннадий является фигурантом так называемого дела «крымских террористов», по которому также осуждены Олег Сенцов, Александр Кольченко и Алексей Чирний. Они были задержаны сотрудниками ФСБ в Крыму весной 2014 года, когда полуостров аннексировала Россия. Позже их этапировали в Россию, где осудили за организацию терактов и поджоги офисов политических партий на полуострове.

Кольченко и Сенцов вину не признали, и получили по 10 и 20 лет колонии соответственно.

Министр иностранных дел Украины Павел Климкин 17 июня заявил, что на сегодняшний день в заключении на территории России находятся 12 украинцев, на территории Крыма – 16.

Опубликовано Крым.Реалии 21 июня 2016
17 Июн

ІНТЕРВ’Ю: Без жодного шансу. Афанасьєв і Солошенко про те, як ФСБ ламає людей у полоні

Звільнені 14 червня політв’язні Геннадій Афанасьєв та Юрій Солошенко зустрічають нас у лікарні, куди їх доправили одразу після прильоту в Україну. Навіть рідні змогли побачитись з ними не в аеропорту, перша зустріч відбулася у лікарняних палатах.

“Забагато вражень, перевтомлюємось… Ми звикли, що з нами нічого не коїться – останні роки ми ж були у в’язницях. І якась метушня для нас є дуже великим стресом”, – ніби вибачаючись, кажуть наші співрозмовники.

Вони погодилися спілкуватися вдвох – бо після пережитого відчувають себе майже сім’єю, хоча й не були в одній камері у російській в’язниці.

Так і розповідають, по черзі гортаючи в пам’яті дні останніх двох років. Підтримують один одного і з півслова розуміють те, що нам важко уявити.

Ось Геннадій розповідає про затримання, побиття. Присутня в кімнаті мама Ольга Афанасьєва зі сльозами на очах виходить за двері.

Потім він пригадує, як його змушували підписувати свідчення – і Юрій обіймає його за плечі, щоб заспокоїти і сказати: “Ніхто не знає, як вчинив би в такій ситуації”.

Вони сидять поруч.

25-річний Геннадій – у футболці з тризубом і таким самим кулоном на шиї, поряд – український прапор.

“Це все друзі подарували”, – тішиться він і одразу перепрошує, що говоритиме українською повільніше, бо давно нею не спілкувався. На пропозицію розмовляти як йому зручніше, категорично відказує: “Ні, українською – це принципово”.

Інтелігентний 74-річний Юрій – у простій білій футболці, лікарняних штанях і з хустинкою, яку постійно мне в руках. Під час розповіді Гени про тортури, в Юрія червоніють очі.

В обох попереду – обстеження і лікування, повернення до мирного життя в Україні. Та наразі вони не заглядають так далеко наперед – питання про плани на майбутнє кілька разів зависає у повітрі і залишається без відповіді.

Їм справді важко говорити, лікарі не дозволяють тривожити пацієнтів. Але Геннадій і Юрій розповідають багато й емоційно.

“Людям треба про це знати”, – пояснюють вони.

Заради тих українців, хто досі лишається в російських в’язницях, деякі подробиці ми поки публікувати не можемо. Однак сподіваємось, що колись про це можна буде говорити вголос.

Геннадій Афанасьєв

 

Народився в листопаді 1990 року у Сімферополі. Закінчив Таврійський національний університет за спеціальністю “право”, працював фотографом. Під час захоплення півострова Росією допомагав українським військовим, які перебували у Криму, брав участь у акціях протесту. У 2014-му, коли Гену арештували, йому було лише 23 роки. Зараз йому 25.

ЦЕ ТРЕБА КАЗАТИ. ЛЮДИ ПОВИННІ ЗНАТИ, ЩО КОЇТЬСЯ. БО Я НЕ ОДИН ТАКИЙ

9 травня 2014 року я йшов на параді до Дня Перемоги в Симферополі з фотокарткою прадіда.

Після цього вирушив до знайомої дівчини, яка жила неподалік – в центрі міста. Але по дорозі на мене накинулись хлопці в цивільному з автоматами і заштовхали до машини. Поряд стояли журналісти, які знімали все це.

У машині мене кинули на підлогу, вдягнули на голову мішок і повезли.

Поки їхали – били в живіт і голову, розпитували про різних людей, погрожували, що везуть до лісу, що буду сам собі рити могилу.

Зрештою, довезли додому – вони вже знали, де я живу. Забрали ключі від квартири, і ось так, з мішком на голові, завели у квартиру, кинули на підлогу. Вдома щось шукали, але нічого не знайшли. Після цього вже повезли до ФСБ у Криму, і звідти – до місця тимчасового утримання на 10 днів.

Зазвичай там тримають три дні, а далі перевозять до слідчого ізолятора. Але мене тримали 10 – їм це було потрібно.

Адвоката при мені не було, зате було дуже багато слідчих з Москви і таких дуже великих хлопців з Кавказу, співробітників ФСБ. Я був прикутий до залізного столу. Спочатку вони розмовляли, погрожували, я нічого не казав.

У перший день було просто биття.

Підняли до другого поверху – там спеціальні люди і слідчий. Знову ставили різні питання.

Зрозумівши, що я не знаю фактів, які їх цікавлять, почали вимагати дати свідчення проти себе. Що я зізнаюся в тому, що нібито хотів підірвати пам’ятник Вічного вогню 9 травня.

Це абсурдно, бо я сам був серед людей, які йшли до пам’ятника! Мене там і затримували, і це бачило дуже багато народу.

На цьому другому поверсі вони вдягли боксерські рукавиці й били ними по голові – аби не було синців.

Це був перший день.

Мене відвезли на ніч в це місце тимчасового утримання. Усі 10 днів, поки був у цьому місці, – не давали спати, їсти, не було навіть туалетного паперу, нічого не було. Якесь підвальне приміщення, було дуже холодно.

Протягом перших 5 днів застосовували… Просто пакет вдягали на голову, душили…

(Генадій замовкає, за мить продовжує).

Це треба казати. Люди повинні знати, що коїться. Бо я не один такий. Я бачив багато таких прикладів: так робили не з усіма – а з тими, хто їм був потрібен.

До мене в камеру заводили Олексія Чернія, який при мені казав, що я такий-то, такий-то.

Ми з ним зустрічалися до цього. На самому початку окупації Криму я організував спільноту, яка займалася медичною допомогою для наших бранців, які знаходилися в оточенні.

Саме у цій спільноті ми познайомилися з Чернієм.

Так-от, Черній давав показання на мене і на хлопців.

Це був психічний тиск: коли людина проти тебе свідчить, а слідчі кажуть, що тобі вже нікуди піти, нічого зробити.

Слідчі казали, що в мене немає шансів: “Ти отримаєш 20-25 років. Можеш лише зізнатися, і тоді отримаєш менше”.

Я вирішив, що якщо на мене дали свідчення, і йдеться лише про підпал – я підписав згоду.

Я ні на кого не давав свідчення, лише сам визнав свою провину.

Потім вони зацікавилися вже Олександром Кольченком і Олегом Сенцовим. На них дав свідчення Черній.

Після цього почалися вже серйозні катування.

Вдягали протигаз на голову зі шлангом, відкручували нижній клапан і бризкали туди балончиком – починалося блювотиння, ти починав захлинатися в цьому, бо ти в масці.

Коли захлинаєшся, маску знімають, дають понюхати нашатир – і все повторюють.

Продовжилося тим, що під’єднували електричні дроти до статевих органів – і били струмом. Якщо удушення ще можна було витримати, це вже був інший біль. ТАК змушували ставити підписи на документах.

Просто ставити підписи, і все.

Я розумів, що там. Я бачив, що написано. Але я сам власноруч не писав, все було вже заготовлено, весь текст.

Майже під кінець, коли вони вимагали укласти з нами угоду, мене роздягли, поклали на підлогу, якісь люди тримали – і паяльником коло тіла водили й розповідали, що буде, коли цей паяльник потрапить під мене.

Найголовніше – у мене є мама – і вони погрожували добратися до неї. Це подіяло…

Я себе засуджую, караю зараз за те, що не був міцніший. Я відмовився від своїх слів, але…

Я підписав ті документи, і мене перевезли вже до Москви. З тими ж погрозами змусили виступити на телебаченні, сказати, що їм потрібно. Я пам’ятав, що зі мною робили останні дні – і не вірив, що хтось мене може захистити, аби це не повторилося. Тому я просто повторив те, що вони вимагали сказати.

Мені говорили: “Так будеш спокійно собі сидіти в тюрмі біля дому, де тепло й гарно, а якщо ні – потрапиш до дуже поганих місць“. Я вірив, що вони можуть це зробити.

Коли до мене приходили правозахисники, я їх остерігався. Ну, скажу я цим людям, що зі мною було. А що буде потім? Не знаю.

ПІСЛЯ ТОГО, ЯК Я НА СУДІ СКАЗАВ, ЩО КОЛЬЧЕНКО І СЕНЦОВ НЕ ВИННІ, У МЕНІ ЩОСЬ ЗМІНИЛОСЯ – Я ПЕРЕСТАВ БОЯТИСЯ

Весь перший рік-півтора у мене в душі велась страшна боротьба через свідчення проти невинних хлопців.

Я тримався до їхнього суду, бо вважав, що якщо я себе викрию, вони зроблять так, щоб мене зовсім до суду не повезли.

Я хотів, щоб це була несподіванка на суді. Я дочекався.

Я вже вирішив, що все, це кінець. Написав листи з вибаченнями за всі мої гріхи до всіх моїх друзів, до матері, – і пішов до суду.

Відразу після цього виступу оперативники ФСБ у Ростові влаштували побиття. Завдяки тому, що з’явилися адвокати й захисники, вони змогли зафіксувати ці травми, які були мені нанесені.

Росіяни виконали свої обіцянки – повезли мене до сучасного ГУЛАГу в Республіці Комі, до єдиної в Росії такої виправної колонії. Там я був навіть не в колонії, а в суворому бараці.

Я не зможу вам це пояснити – хто там не був, не зрозуміє.

Та й сам переїзд був дуже важким – на дворі 40-45 градусів, вагони так нагріваються, що їх треба охолоджувати пожежною машиною. Усередині – ні води, ні туалетів. Це загальні умови для російського арештанта. Вони так живуть, як тварини, інакше не сказати.

Мене перевезли вже до колонії, там в мої речі підкинули лезо.

Ми судилися, але вони відмовляються навіть пред’явити відеозапис з ночі, кажуть: “Це не має стосунку до справи”. Ні свідків, ні захисту – просто відмовляються, і все. Через це лезо мене відразу перевели з карантину до штрафного ізолятора, а потім до бараку суворого режиму.

Це такий великий барак, десь по метру-півтора від стін ідуть залізні грати, і за ними ходить варта. Ви ніби у зоопарку, навколо вас люди, вони бачать вас. А поряд – 100 людей на 150 квадратних метрів.

Нема де сидіти, лежати заборонено, усе заборонено. Це перший такий барак суворого режиму на всю Росію.

Але я скаржився на умови, постійно скаржився. Знаєте, після того, як я прийшов на суд і сказав, що Кольченко і Сенцов не винні, у мені щось змінилося – я перестав боятися.

Але я нікому не вірив. Навіть коли до мене прийшов мій адвокат Попков, він показував свої свідчення, паспорти, бо я казав: “Я не буду з вами розмовляти”.

Там, у Республіці Комі, я дуже тяжко захворів.

Самого діагнозу я не знаю, мене перевіряють. На шкірі були дуже великі запалення, які не проходили, їх треба було лікувати, але ніхто цього не робив. Тому я їх вирізав. Ми з хлопцями рвали простирадло, перев’язували, потім прали і знову перев’язували. Брали ще якийсь дитячий крем і мазали ним – що могли, те й робили.

Через деякий час мені почали приносити пігулки – антибіотики. Але через них почалось інше захворювання, бо пошкодився шлунок.

Ці запалення на шкірі зникали, а потім за тиждень-два знову з’являлись.

За деякий час мені підкинули в зимову куртку телефонну сім-карту. Куртка була в окремому приміщенні, яке на ніч замикається. Зранку я пішов на вулицю – у нас був плановий обшук.

Коли я повертався, тільки до мене одного підійшли і сказали: “У нас є оперативна інформація”. Мовляв, ти до цього на 4 дні їздив до лікарні, і коли виїжджав, інші арештанти підкинули сім-карту. Хоча там я був один у штрафному ізоляторі.

Я наполягав, щоб ця сім-карта була вилучена з колонії слідством Російської Федерації, аби вони зробили білінг, роздрукували текст, і побачили, що це не мої розмови. Але вони в перші дні цю картку знищили.

Мене повезли до міста Мікунь – там є жіноча виправна колонія №31. У маленькому приміщенні знаходяться найбільш небезпечні злочинці. Мене тримали в одиночній камері.

2 місяці 15 днів я був постійно один, зовсім нікого не бачив. Біля мене були лише книжки.

У перший час були листи. Але в останній місяць вони знову не доходили, та й мої не відправляли чи вони почали губитися, як пояснювали мені – “Сьогодні в нас були якісь дії і, можливо, ті люди їх загубили”, або “Жінка попросила, передала через своїх співпрацівників, і вони їх загубили”.

Через рік і три місяці їхав до Ростова. Я спустився донизу і там мені видали мої речі. Серед них були всі листи, які я відправляв людям і всі листи, які мені люди відправляли. Там була і книжка Тараса Григоровича Шевченка, я її привіз з собою.

До цього часу приходили листи лише від матері.

До виправної колонії теж приходили листи, але не довго – я скаржився, писав листи повсюди. То мені заборонили листи, і вони зовсім перестали приходити.

…Те, що ми (із Юрієм Солошенком – УП) вам розповідаємо – це все дуже стисло.

Бо кожен день людина, яка знаходиться в камері, тим більше якщо вона одна в цій камері – це як ціле кіно, цілий світ для неї. Вона не знає нічого, що буде в наступний момент. І вона все це переживає.

Нам є ще дуже багато чого розповісти – і про беззаконне слідство в Росії, і про історії, долі інших хлопців та дівчат, які були поруч з нами.

Це треба поступово, крок за кроком йти – щоб згадати, відчути й донести до вас. Два роки і два місяці – це не можна передати за 10-20 хвилин.

МИ, ПОЛІТВ’ЯЗНІ, ЯК ЄДИНА ЛЮДИНА В ЄДИНІЙ КРАЇНІ, ЩОСЬ ОДНЕ СПІЛЬНЕ У НАС

Юрій Данилович (Солошенко – УП) називає мене своїм онуком, я його – своїм дідусем.

Ми хочемо зустрітися з усіма політв’язнями, бо відчули, що ми як єдина людина в єдиній країні, щось одне спільне у нас.

Тому Олег Сенцов для мене особисто – це герой. Він вже як частина сім’ї. Ми зробимо все, що в нашій змозі, щоб повернути додому кожного хлопця. Це наша мета.

Я один раз бачив Сенцова в Криму на якомусь фестивалі, там і познайомився з ним. Бачив лише один раз і, мабуть, не згадав би, якби не ця ситуація.

От, ви питаєте, що порадити іншим українцям, які опиняються в полоні у росіян?

Краще там взагалі не опинятись, тому що на справедливий суд і гуманне поводження розраховувати марно.

Якщо українець у безвихідді – хай збереже своє життя, і ми врятуємо його з полону.

І в нас буде здорова людина, наш громадянин.

Не треба вмирати, не треба віддавати своє життя, якщо ти не можеш його ніяк зберегти.

Юрій Солошенко

 

Родом з Полтавщини, закінчив Харківський національний університет, пропрацював 48 років на оборонному заводі “Знам’я” – від інженера дослужився до гендиректора. Завод спеціалізувався на виготовленні радарів і комплектуючих до зенітно-ракетних комплексів. Єдиним замовником на ці деталі була Росія. У 2010 році пішов на пенсію, однак попри закриття заводу, користуючись старими зв’язками, допомагав Києву і Москві у торгівлі спецобладнанням. Має дружину та сина. Юрія Даниловича арештували, коли йому було 72 роки. 11 днів тому йому виповнилося 74.

Я ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТАМ НАПИСАНО, В ЭТИХ “СЕКРЕТНЫХ” БУМАГАХ

Я был директором завода, постоянно работал с Минобороны России. Это был наш единственный заказчик, потому что мы делали продукцию военно-технического назначения, изделия, которые эксплуатировались в Вооруженных Силах РФ.

Мы нормально работали одним коллективом еще с советских времен. Нас приглашали на семинары, которые из-за нашего присутствия считались международными. Мы приезжали туда со своим флагом, поднимали его под звуки гимна Украины. И это было так приятно, такое искреннее уважение.

Как-то один из этих генеральных заказчиков, полковник российской армии, позвонил и сказал, что они приобрели большую партию наших изделий и просят наше “добро” для использования в их комплексах.

Говорю ему – надо проверить, что изделия действительно кондиционные. Он спросил: “Можешь это сделать?”

Я долго отнекивался – собирался ехать лечить жену, у меня уже были куплены билеты. Да и с завода я ушел еще в 2010 году. Но они так настаивали: “Ну приедь, на один день. Аппаратура есть. Приедешь и уедешь”.

Уговорили. Приезжаю в Белгород, прохожу паспортный контроль, пограничница проверила мои документы, ушла, потом возвращается: “Дайте ваш паспорт еще”.

Даю ей паспорт. Она зашла в соседнее купе и, слышу, по телефону передает мои паспортные данные куда-то. И я понял, что меня “ведут”. Я уже тогда догадывался, что что-то не то… Но я с Колеговым (руководитель департамента гособоронзаказа ОАО ”Росэлектроника”, который и вызывал Солошенко в Россию – УП) работал 12 лет, будучи директором.

Хотя я даже фамилию эту произносить не хочу. Не могу назвать его человеком. Уже сколько я себя убеждал, что я же христианин, и надо прощать – но некоторых подлецов прощать просто не в состоянии.

Думаю: “Ну вот, ведут меня. Ну и что? Я еду в простой рубашке, джинсах, босоножках, три тысячи российских рублей в кармане и обратный билет. Колегову пообещал, я с ним работал сколько…” Вроде и причины не вижу какой-то, чтобы возвращаться.

В Москве меня встречают этот Колегов и Демьянов, тоже полковник, бывший: “Что, так просто приехали, без ничего?”

Я им: “Я же на полдня приехал, без ничего. У вас аппаратура есть для проверки?” – “Есть”.

Приезжаем в их офис, во дворе стоит какая-то машина, в офисе изделия, которые я знаю. Захожу. Не успел я, как положено, поздороваться, и тут дверь настежь распахивается – и по всем правилам детективного жанра: “Всем оставаться на местах! ФСБ!”

Думаю: “Наверное, что-то эти ребята где-то накуролесили… Это за ними, я тут не при чем”.

Когда подскакивает ко мне подполковник, меня к стене, руки на стену, ноги на ширину плеч. Я ничего не понимаю. Обыскали, взяли два телефона, положили в полиэтиленовый пакет, дают: “Возьми свои телефоны”. Смотрю, там с телефонами какие-то бумаги лежат.

Я говорю: “Это не мое”. – “Нет, это ваше. Вы с ними ездили”.

Оказывается, они подготовили какие-то вроде бы секретные документы, за которыми я приехал, чтобы выкрасть их у России.

“Секретными материалами” оказались бумаги на системы С-300, которые эксплуатируются в Вооруженных Силах Украины 40 лет, и комплектующие делаются на киевском заводе “Генератор”.

Повязали, наручники, фотографируют, все как положено.

Единственная “улика” – это эти телефоны с документами, которые они сами подсунули. На бумажках даже отпечатков моих не было. Я их не читал, я до сих пор не знаю, что там написано, в этих бумагах. Они меня абсолютно не интересовали.

Приезжаем в следственное управление. Думаю, сейчас разберутся, и я поеду домой. У меня билет на 9 часов 15 минут. Смотрю, они так на полном серьезе это все, составляют протокол задержания.

Следователь сообщает мне: “Мы известили посольство”. Приезжаем на суд, я опять начинаю говорить, что это абсурдное обвинение.

Но судья мне: “Дело не в обвинении, а в том, чтобы до окончания разбирательства решить вопрос о мере пресечения”. И принимает решение на два месяца поместить меня в изолятор в “Лефортово”.

Закрыли меня в одиночной камере. На следующий день сопровождают под конвоем в следственное управление.

Потом мне опер говорит: “Вы пишете эти ходатайства, над вами все смеются. Мы умеем писать, мы все написали и обосновали правильно.

Принимайте российское гражданство, и вас переведут в статус свидетеля. Мы не за вами следили, а за Колеговым. Вы же знаете, у него такая должность, он всегда под нашим наблюдением был. Вы вроде как попутно. Если вы примете гражданство, мы переведем вас в статус свидетеля, будете под защитой закона России о защите свидетелей”.

Ну, я, естественно, не согласился.

Тогда они просто меня закрыли.

“ЕСЛИ ВЫ ПРИЗНАЕТЕ СЕБЯ ВИНОВНЫМ В ШПИОНАЖЕ, ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ПЕРЕВЕДЁМ НА ДОМАШНИЙ АРЕСТ”

Мои друзья в Москве очень помогли, сразу обеспечили всем, что должен иметь арестант, потому что я даже зубную щетку оставил в поезде – собирался этим же поездом возвращаться обратно.

А в следственном управлении мне говорят: “Тут ходит один адвокат от ваших друзей. Он только навредит вам, потому что его специально прислали, чтобы он выведал, по какой причине вы изолированы, чтобы обезопасить своих, этих руководителей”. Всячески настаивали, чтобы я отказался от этого адвоката.

2 октября суд по продлению меры пресечения. И после суда… Мне опять продлевают строк на два месяца.

Когда я узнал, что меня не отпускают, у меня чуть инфаркт не случился, я действительно себя плохо почувствовал. Надеялся, что два месяца – и недоразумения закончились.

Проходит месяц, я из камеры не выхожу. Через месяц и пару дней меня приводят под конвоем в следственное управление, говорят: “Не можем проводить следственные действия. Ваш адвокат не хочет приходить. Поэтому мы вам советуем вот такого-то адвоката, такой отличный, принципиальный”.

Короче, “рекомендуют”. Привели его, а он говорит: “С завтрашнего дня начнем готовить материалы по переквалификации статьи, потому что шпионаж – это особо тяжкая статья, от 10 до 20 лет, ни амнистии не подлежит, никаким поблажкам”.

Пообещал много – “но только деньги вперед, тогда начинаем работать”.

Ну, дети мои заплатили ему деньги.

А адвокат, как деньги получил, сразу заявил: “У вас два варианта – признать себя виновным, тогда получите по минимуму, 10 лет. Если не признаете себя виновным, получите 20 лет”.

А я говорю ему: “Посмотри на меня. 10 или 20 лет для меня разве имеет значение? Конечно, я не буду признавать себя виновным”.

В общем, без адвоката я был 10 месяцев, и месяцев 8 был без консула. А им надо уже что-то закрывать.

Я не признаюсь – а у них, очевидно, недостаточно материалов. Вызывают меня в очередной раз и говорят следующее условие досудебной сделки со следствием: “Если вы признаете себя виновным в шпионаже, мы вас через неделю переводим на домашний арест”, – к моему приятелю, который живет под Москвой.

Обещают, что у начальника управления друг – заместитель председателя Московского городского суда, он с ним договорился, – я получу условное наказание.

Мне дети пишут, какие меры принимаются, что ездят в Киев, договариваются, потом правозащитники приходили. Российский омбудсмен Элла Памфилова сказала: “Я сейчас вам помочь не могу, только после суда”.

Я знаю, что обвинение абсурдное, что в Украине никто не поверит, что я пытался выкрасть именно эти материалы – потому что они есть у нас!

Я думаю: “Хорошо”. И соглашаюсь на домашний арест.

Но сначала сказал этому следователю: “Я тебе не верю, пусть кто-нибудь из твоего руководства подтвердит”.

Пришел начальник отдела, полковник Растворов и говорит: “Данилович, у меня отец тоже Юрий Данилович, и тоже 1942 года. Я вас так уважаю. Я когда сообщил заместителю председателя суда, сколько вам лет, он сказал: “Да какие разговоры? Условно, пусть едет домой, все будет сделано”.

Они поехали к моему приятелю, взяли у него расписку, что у него есть жилье, где я могу содержаться под домашним арестом. Показывают письмо, я почерк друга знаю. Думаю – может быть, и так…

Подписал эту страшную бумагу.

Я даже её не дочитал, настолько это было неправдоподобно, абсурдно и ужасно.

Через некоторое время, приглашают меня опять в это следственное управление. У начальника стол накрыт, бутылка коньяка и бутерброды. “Понимаете, все согласны, кроме одного. Он сказал, что у вас нет регистрации в России, поэтому вас нельзя под домашний арест… Давайте выпьем”. Пить я не стал…

…Мне следователь как-то в порыве откровенности сказал: “Если я вынесу вам оправдательное заключение, то это значит, что я пошел в отдел кадров увольняться. Вопрос вашего задержания решался на уровне руководства Генпрокуратуры и ФСБ”.

У меня там не было совершенно никаких шансов. Я писал в администрацию президента и начальнику следственного управления. Ни ответа, ни привета.

Проходит время, надо уже знакомиться с материалами дела. Опять адвоката нет, я один.

Прочитал первый том. В первом томе ФСБ пишет справку, что в Украине эти изделия освоены в производстве на одном из заводов. Справка в мою пользу, получается, если бы ее кто-то умный почитал.

Нигде в тексте моих разговоров ни одного разговора по моей инициативе нет. Все это специально так готовилось. Мне звонили, говорили, и такие вопросы… Я уже потом понял – специально провоцировали, чтобы я что-то сказал, что это меня может интересовать.

Один том я подписал. Всего 4 тома. Меня торопят: “Давай бегом, потому что все ж договорено, все надо быстро”.

Потом все очень быстро закрутилось. 11 числа я подписал все тома, 16 числа их получили в прокуратуре и зарегистрировали мое дело, и 19 я получил уведомление, что оно отправлено в суд.

Я думаю: “Может, на самом деле, так решили меня быстренько по условному наказанию домой отправить?..” И приходит сразу с суда сообщение – назначено судебное заседание на 1 октября.

МЕНЯ НЕ БИЛИ – ПЫТАЛИСЬ СЛОМАТЬ МОРАЛЬНО

Суд был закрытым, никого не пускали, ни телевидение, ни консула.

На третьем заседании я выступал в свою защиту. Судья слушал меня. А в приговоре написано, что мои слова “суд воспринимал критически”.

14 числа зачитали приговор. Туда уже допустили всех. И правозащитников, и консула.

И вот приходит письмо – выполнить приговор и отправить меня по месту отбывания наказания. Я в это время был в больнице “Матросской тишины”. Элла Памфилова через правозащитницу Зою Светову передала, что 10 декабря на встрече с президентом Путиным будет обсуждать и вопрос моего помилования.

И вот 10 декабря я жду. Включил телевизор, там показывают сюжет – Элла Памфилова сидит, с Путиным разговаривает о чем-то… Тут открывается эта кормушка: “Солошенко, с вещами на выход”. Ребята говорят: “Ну все, Памфилова все решила”. Я тоже так подумал, собираю вещички.

А меня в накопитель – и на этап.

…Эти столыпинские вагоны. Он похож на обычный: коридор, вдоль него купе, только там всюду решетки. Окон в купе нет. По три полки с двух сторон. 12 человек в купе, все курят. Спрашиваю конвоира: “Если пожар сейчас в купе начнется, ты откроешь решетку, чтобы мы выскочили?” Говорит: “Нет, мне проще вас по акту списать, чем потом отчитываться, где вы все разбежались.

До колонии меня сначала в Нижнем Новгороде положили в больницу СИЗО на две недели, а потом собирались на этап. Но мне стало плохо, меня положили в областную тюремную больницу на территории 5 колонии. Там пролежал 2,5 месяца. Оттуда уже перевели в колонию.

Там я уже мог позвонить по телефону. Я уже знал, что предпринимаются какие-то действия, на что-то надеялся.

Я сидел с очень уважаемыми людьми – два доктора наук. Один – полковник спецназа, мужик настоящий, боевой, с орденами. А с одним грузином я разучивал по его просьбе гимн Украины и вполголоса пели в камере. С парнем 22-летним Лешей из Кузбасса я как-то к слову вспомнил Тычину: “Щоб жить, ні в кого права не питаю, щоб жить, я всі кайдани розірву. Я стверджуюсь, я утверждаюсь, бо я живу“. А он попросил написать на титульном листе его дневника.

Меня не били – пытались сломать морально. Мне терять…(делает паузу – УП) Конечно, я хотел увидеть своих внуков. Мне следователь говорил: “Конечно, лучше умереть дома”, – а я думаю: “Не дождешься”. Ну вот, я дома почти.

Есть такая организация “Российский узник” – писали мне. Есть “Русь сидящая”. А есть просто люди, которые увидели где-то в интернете, писали. Из Канады какая-то девочка Оля написала.

Когда меня перевозили, отдали письма, одно из них от заслуженного деятеля искусств Украины Сергея Архипчука, который меня поздравил с Днем рождения 6 мая. А я его получил 6 декабря. Мне письма и Валерия Лутковская писала, и Климкин.

В России рассчитывать на какой-то гуманизм совершенно не приходится. У этого монстра, России, одна власть – это самодержец всея Руси и опричники ФСБ у него.

Тем, кто сейчас находится в заложниках в РФ, хотел бы сказать, чтобы держались, верили, потому что Украина о них не забыла – она борется за каждого своего гражданина.

Веру терять нельзя.

Если бы я не верил, что я когда-то буду дома – не знаю, дожил бы до этого дня.

Я засыпал и просыпался с этой мыслью, это стало молитвой.

Оксана Коваленко, Галина Титиш, УП

Опубліковано УП 17 червня 2016